Виктор БОЧЕНКОВ

2017 г.

Форум славянских культур

БИБЛИОТЕКА

Славянские организации и форумы

Родственные проекты:

НАРОДЫ:

◆ СЛАВЯНСТВО

ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:

БИБЛИОТЕКИ:

Баннеры:

Прочее:

Чешский диптих

1. Идущий за миражом

Бюст Ярослава Гашека в его музее (Бугульма).

Итак, я наконец-то сорвался с места и поехал уфимским поездом в Бугульму. В ноябре, когда в Москве ещё не было снега. Соседи мои, муж и жена, лет обоим под шестьдесят, вряд ли больше, шуршали бумагой и кульками, разворачивая дорожную снедь: бананы, свежие огурцы с помидорами, ломтики хлеба, предусмотрительно нарезанные заранее, как и колбаса с большими вкрапинами жира. Забравшись на верхнюю полку, я развернул «Бугульминские рассказы» Гашека. Когда стемнело, убрал книгу под матрас.

Утром, проснувшись, отдёрнул занавеску окна: перелесок, белая земля да сухая трава с колено высотой торчит редкой щетиной меж деревьев, выбегая на насыпь. Неглубокий, но снег, напоминающий о том, что я в другом мире и с каждой минутой всё дальше погружаюсь в него. Подумалось вдруг, что там, в Бугульме, будет холодно.

Соседи мои спали.

Когда я спрыгнул с вагонной подножки, то понял, что не ошибся. Мороз стал щипать щёки и ладони.

По коричневой плитке перрона я прошёл вслед за толпой, и, свернув на первом же повороте, спустился по лестнице с железными перилами к городу, который прятался за железобетонной вокзальной коробкой с огромными буквами «Бөгелмә», к стоянке машин. На площади, что открылась перед глазами, ехал в никуда старинный паровоз – музейный экспонат под открытым небом. Черный весь, сверху снежком присыпан, колеса красные с белыми ободами, и красная звезда впереди. Я люблю старые паровозы – вокзальные памятники, символы преемственности времён. Перед чёрным гигантом прямой стрелой легла, рассекая серые пятиэтажки – воплощение однообразия, дорога в ледяных надолбах, как волнистое кровельное железо. Не оставалось ничего, как разведать дорогу у первой встречной женщины, которая, сведя брови, задумчиво посмотрела куда-то мимо, будто нужные слова спрятались где-то у меня за спиной, а это всегда значит, что человек ничего не объяснит и не поможет. И действительно, на едином выдохе она скороговоркой произнесла:

– Возьмите такси. Пятьдесят рублей.

Мы переехали узкую речушку, занесенную снегом, и слева я увидел знакомый по фотографиям зеленый дом. Доски, которыми он обшит, в пространстве меж окнами сходились в ёлочку, стоящую вверх ногами, однако с Советской улицы, где вход, где окон больше, шесть, с белой решёткой меж рамами, и где расположены они теснее, ближе друг к другу, дощатые планки были уложены и прибиты ровными диагоналями. Ёлочкой они тут прилажены только внизу, под окнами, где кладка фундамента покрыта свежей некрашеной железной лентой. Наличники белые, с синей окантовкой, резные, вверху вырезаны домиком. На крыше торчит печная труба, которая, по всей видимости, уже давно не дымит. Шофёр повернул во двор соседней пятиэтажки. Я расплатился и вернулся назад.

Если официальным языком, то бывшая комендатура называется теперь так, что сразу не выговоришь: «Муниципальное бюджетное учреждение культуры “Литературно-мемориальный музей Ярослава Гашека” муниципального образования город Бугульма Бугульминского муниципального района республики Татарстан». Об этом сообщает типовая бронзово-зеркальная вывеска над коричневой деревянной дверью.

На входных билетах улыбается маленький Швейк, отдающий честь. Ладонь у виска повёрнута к смотрящему. У входа стоит скамейка. Нужно сесть и одеть бахилы – тапочки с резинкой позади.

Самая первая комната налево – гашековская. Мемориальная, как её называют. Толстоногий стол, покрытый сукном цвета тёмного зелёного мха, на нём керосиновая лампа с длинной стеклянной колбой, чернильница из белого мрамора с железным пёрышком, открытая книга и старый телефонный аппарат, большой, будто гиря, с длинными рожками-рычажками, на которых покоится трубка. На стене ходики в корпусе из тёмного дерева, сверху у него выточены две резных башенки и что-то похожее то ли на деревянную шапку, то ли на хохолок в виде дуги, прямо над белым кругом циферблата. Резчик любил витиеватый стиль. Справа над железной кроватью плакат: красноармеец в съехавшей набок папахе с красной звездой кричит мирным гражданам, чтобы сдавали оружие, подняв вверх руку, которую вот-вот сожмет в кулак. За его спиной нарисована большая пятиконечная звезда, будто встающая заря. К бойцу со всех сторон тянутся чьи-то руки: в одной наган, в другой штык, в третьей сабля. Кровать застелена простеньким тёмным одеяльцем, по-походному. В одном из «Бугульминских рассказов» Гашек так и назвал своё тогдашнее рабочее место: канцелярия-спальня. Тут же, конечно, на тумбочке пузатый медный самовар. Без чая никак!

Здесь, верно, было сыро зимой. Прежний владелец купец Нижарадзе (его фамилию я узнал из музейного рекламного буклета, который купил вместе с билетом), бежавший с отступающим Колчаком, вряд ли успел позаботиться о дровах. Посетители бахил не одевали, принося с улицы грязь, песок, снег… Дом просторный. Видимо, квартировали тут и солдаты в одной из комнат, а может и не в одной. Штат комендатуры состоял в конце 1918 года всего из четырёх человек: самого коменданта и трёх помощников: Гашека, Шпитульского и Таранова. Фамилии их известны. Работать приходилось круглые сутки, сменяя друг друга на дежурстве.

«Я вышел из комендатуры и отправился обойти дозором весь город. Солдаты Тверского революционного полка вели себя вполне пристойно. Никого не обижали, подружились с населением, попивали чай, ели “пеле-меле”, винегрет то есть, хлебали щи, борщ, делились махоркой и сахаром с хозяевами – словом, всё было в порядке. Пошёл я посмотреть, что делается и на Малой Бугульме, где был размещён первый батальон полка. И там я нашёл ту же идиллию: пили чай, ели борщ и держались вполне по-дружески».

Это несколько минут гашековских будней.

В «Бугульминских рассказах» есть эпизод: в один вечер город украсили плакаты: кто не умеет читать и писать, должен немедленно в течение трёх дней обучиться. Всех неграмотных, дескать, расстреляют. Гашек и комендант Бугульмы, он же командир Тверского полка Ерохимов (в рассказе – инициатор обучения неграмотных) друг друга постоянно арестовывают, подозревая в контрреволюции. Расстрел – неотъемлемый элемент «чёрного» юмора «Бугульминских рассказов», и в то же время – тогдашней обыденности. Но как просто говорит об этом Гашек! И Ерохимов! «Немедленно напечатай, голубчик, а то я тебя, сукина сына, пристрелю на месте!» (Это комендант добивается, чтобы руководство типографии подготовило плакаты). «Тот, сволочь, аж затрясся весь, а как прочёл, затрясся ещё сильнее. А я – бац в потолок!.. Ну он и напечатал. Здорово напечатал!» В рассказе «Потёмкинские деревни» Ерохимов изобрёл замечательный способ отчитаться перед инспекцией Политического отдела Реввоенсовета: арестовал бугульминского священника, городского голову, исполнявшего эту должность ещё при белых, и бывшего пристава. Всех запер под замок. А потом у кирпичного завода на окраине вместе с солдатами возвел три могильных холмика и таблички установил: здесь похоронены поп, голова, пристав, расстреляны за контрреволюцию. Приедет инспекция, увидит, похвалит! А уедет – несчастных отпустят.

Все они когда-то прошли через этот зелёный купеческий дом – прототипы Ерохимова и прочих героев бугульминского цикла.

Идёшь дальше, там тебя встречает нарисованный едва ли не в полный рост Швейк, отдавая честь, румяный, радушный, с ладонью под козырьком. На нём серая гимнастёрка и яркие синие брюки. Позади на окне – розовая занавеска, как парус. В двух других комнатах разместились экспонаты времён гражданской войны: карта Бугульминского уезда за 1912 год с поправками на 1918-й, внесёнными кем-то от руки, предметы домашнего быта: старый чайник, кружки, массивный железный утюжок, ручная мельница для приготовления пищи домашним животным – этакий квадратный ящичек с рукояткой сверху, как у старых мясорубок. Ну уж вряд ли она была в комендатуре! – скорее дома у кого-то из её посетителей. Я не спросил, зачем её поместили на витрину. Подумалось: символ мещанского быта, в каком смысле ты это мещанство ни понимай. Круглая театральная тумба с афишами бугульминского театра, объявлявшими о спектаклях по Швейку. Много рисунков на стендах: Швейк художника Йозефа Лады, знакомый по многочисленным книжным иллюстрациям, сам Гашек, который сидит по-дружески с солдатами или ораторствует на митинге. Старые фотоснимки Бугульмы – здания, улицы, копии архивных документов, скульптурные изображения писателя, в том числе гипсовый бюст, покрашенный под бронзу, может быть, самый большой экспонат: Гашек курит трубку и задумчиво глядит в сторону. Не подумаешь, чтобы человек с такой трогательной «меланхолинкой» в глазах смаковал расстрелы. Отдельно выстроилась коллекция фигурок Швейка, среди которых выделяется бутылка из-под местного бальзама: до демократии такие производил Бугульминский фарфоровый завод.

В «Бугульминских рассказах» есть эпизод, когда помощник коменданта упустил белого полковника, я имею в виду «Затруднения с пленными» и «Перед революционным трибуналом Восточного фронта». Речь там идёт о группе пленных, захваченных красными и доставленных в Бугульму. «Среди них были мордвины, татары, черемисы, которым смысл гражданской войны был понятен не более, чем, скажем, решение уравнения десятой степени». Тут же оказался один старый царский полковник. Арестованных разместили в пустующем винокуренном заводе, а полковника решили доставить в штаб. При этом между комендантом и его помощником возник спор. Первый предлагал всех расстрелять, чтобы не кормить, а второй ссылался на декрет от 16 июня 1918 года, согласно которому все офицеры старой царской армии считаются мобилизованными в Красную, даже если попадают в плен. В конечном счёте, полковника решили отконвоировать в штаб, и расстрелять только в случае сопротивления. Завершилась вся история тем, что, оставшись с Гашеком – героем бугульминского цикла – один на один в лесу, в ельнике, полковник от него удрал, да ещё лошадь прихватил. «…Полковник внезапно ударил меня своей громадной лапой по виску, и я, не успев даже вскрикнуть, повалился в придорожный снег. Так бы я там и замёрз, если бы несколько позднее не нашли меня двое мужичков, ехавших на санях в Бугульму. Они взвалили меня на сани и доставили домой». Комендант Ерохимов обвинил помощника, что тот нарочно отпустил врага, а лошадь ему подарил.

Что там на самом деле было, точно не установить. А вот что касается «Крёстного хода», то тут гашековедам удалось кое-что обнаружить, и на одном из стендов я увидел фотокопию приказа, который Гашек направил в здешний женский монастырь. Во всех комментариях пишется, что «Бугульминские рассказы» основаны на реальных событиях. Как хотите, но нафантазировал или дофантазировал Гашек там очень много. В рассказе он пишет игуменье: «Предлагаю вам выслать немедленно 36 монашек для нужд Пятой Красной Армии». Явная фривольная двусмысленность. И потому в рассказе в комендатуру приходит целый крёстный ход, чтобы заступить за инокинь. А в действительности? «Предлагаю вам выслать немедленно 30 монашек для уборки помещений штаба Пятой армии в дом Волжско-Камского банка по Советской улице. 17 декабря 1918 года. №598». То есть, туда, где должны были располагаться казармы. Никакого недоразумения, как в рассказе, текст вызвать не мог. А дальше думай, что хочешь. Но, раз уж удалось обнаружить ответ, в котором игуменья писала, что такого числа монахинь в монастыре просто нет, то, надо полагать, никаких крёстных ходов тоже не было, может пришло несколько человек что-то объяснить на словах, да и то…

< Назад

Вернуться к оглавлению

Вперёд >