|
|
Евген Плужник. Недуг |
|
2019 г. |
Форум славянских культур |
|
ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР |
|
|
|
Евген ПЛУЖНИКНедугРоманХХИз Миргорода ехавши, вроде вновь на свет народился я. Разглядываю окрестную природу, а сам чувствую, что я не тот Сычев, каким прежде был, а иной, и начинаю деятельность на пользу всем. «Ага, - думаю, - товарищ Олимпиада Саввична Сметанкина, вот вы говорили: некультурные мужики и только законы исполняют… А вот вам такую культуру заведем, что пальчики оближете! И на законы ваши нам, позвольте сказать, начихать! Говорили, что не герой я и смеялись, а вот посмотрите, кто такой есть Сычев». Всякие планы я себе в голове рисую, да только, позвольте сказать, все это у меня как-то с Олимпиадой связано, и есть это, граждане мои дорогие, моя драма, не смог я от самого себя отказаться, а пытался все воедино свести. И если бы не это, может, и с вами беседовать удовольствия не имел бы. Приезжаю я в имение. Иду садом – тишина, у каменных богинь головы отбиты. Тут всякие воспоминания на меня нахлынули, а я посмотрел гордо и даже посмеялся: не за тем я приехал, буду работать! Да только оглядел я усадьбу, вышло, заведовать нечем. Сам дом без окон, без дверей стоит, а в нем рояль разбитый да диван драный… А земли так и вовсе никакой нет. То есть она имеется, да ее крестьяне поделили меж собой. «Ну, - думаю, - это ничего! С хозяйством крестьяне и сами управятся, а я лучше за культуру возьмусь». Выхожу я тут на крыльцо, и стоит глаза в глаза Олимпиада! Сердце мое застучало, а она исхудала, ну и не молодая, конечно… А дальше заговорили: - Вот и встретились мы, товарищ Сметанкина! Как поживаете? - Так, в общем… А как пропал теперь таточко, то и совсем худо и на хлеб едва зарабатываю… Шью рубашки всяким мужикам… Тут не вытерпел я и начал отчитывать ее за эти слова. А она даже губу прикусила, да: - Все равно – бескультурие и мужики! Просто фурия какая-то, позвольте сказать! С того времени ежедневно мы с нею будто на диспуте: она свое, а я ей свое доказываю! И что ни скажу слово – она мне десять! И такая злая – просто в уме не укладывается! «Ах, ты ж, - думаю, - злой демон моего жития! Мало, что сердце мне разбила, еще и теперь супротив спорит! Загубили жизнь, кровь пили, дармоеды! А она за них стоит и на все плюет! Я же тебе докажу, чья правда!» И такой злой – куда та любовь подевалась! Хотел, было, сначала в волость ее отправить, а далее одумался и остыл. - Слушайте, - говорю, - товарищ Олимпиада Сметанкина! Все наши разговоры – это теория, а я, Сычев, такую вам тут на практике за один год культуру наведу, что ахнете! - За год? - За год. - Посмотрим! - Посмотрите! – кричу. – А только с условием: по-моему будет – все, что захочу, сделаю с вами! А у нее румянец на щеках, и сразу усмешка на уста набежала… И вся такая желанная стала, вроде как у дуба когда-то! - Ах, - вздыхает, - мне лишь бы культурнее жизнь, а тогда уже делайте со мной все, что хотите, Николай Сергеевич… Ах! И пропал я, граждане мои дорогие, пропал навеки! Ведь деятельность свою с личным элементом связал. Закрылся я в кабинете, обмыслил, как за дело браться, и на другой день пошел в волость. А там уже тройка, и во главе Митька Хверт – матрос по продовольственной части. Рассказал я им обо всем, что вот имение пустынное, а нам нужно о культуре думать, так давайте, говорю, детский дом откроем, как вот и в городах. А персонал у меня есть: товарищ Сметанкина под моим доглядом. Сильно обрадовались они все, а Митька Хверт аж хлопнул меня по плечу: «Сразу видно, что ты идейный субчик! Вот такие нам и нужны!» Пишут они всякие приказы необходимые, а мне за идею новые сапоги солдатского фасона дарят. Возвратился я на усадьбу, рассказываю с радостью обо всем Олимпиаде. Вот, молвлю, с чего начинается культура! Сельские дети, вместо того, чтобы свиньям, позвольте сказать, хвосты крутить, будут под приглядом и культурный пример Олимпиадин перед глазами, ведь будет она им за бонну-гувернантку. А она кривится: - Не велико счастье, а все же поработаю, ведь ваша надо мной власть… Аж оскорбился я, было, из-за таких речей! - Фу! – говорю, - Олимпиада Саввична, товарищ Сметанкина! Как это у вас прозаично! Тут, позвольте сказать, радость какая – молодые души к свету станут тянуться, а вы их на рояле играть научите, а вы вроде из-под палки и никакого у вас запала! А я вам на радостях даже презент привез… И сапоги солдатского фасона ей подаю. - Знаю, - говорю, - что вашими ножками по паркетам на балу танцевать, но коли бедность теперь и негде взять иное, то лучше иметь и такую обувь, нежели босым быть… Гляжу – расцветает Олимпиада Саввична вся, и очи – как заря… - Ах, какой вы воспитанный стали! Очень вам мерси, и работать буду я для вас с охотой… И сапоги берет. На другой день детей начали собирать, харч везут – в общем, деятельность началась. Когда это гонит кто-то парой лошадей и прямо во двор. – Где тут который Сычев? – зовет. А дальше видит, что галифе на мне и записку подает. Читаю: Детскому заведующему Сычеву. По случаю организации детского дома сегодня в 12 часов состоится собрание всех на митинг о культуре. Явка с речью обязательна. Митька Хверт. Что поделаешь? Бросаю все, еду. Гоним лошадей, аж ветер в голове свистит, так что и речь по дороге не обдумал. Приезжаем, гляжу - народа тысяча! То есть полненький класс в школе, накурено - просто хоть топор вешай! Ну, речи кое-кто произносит, а дальше и мне довелось. А только не готов я был, пришлось выступить, позвольте сказать, по вдохновению… Поднялся я, руку одну за пояс, а другую впереди себя поднял: - Товарищи, - говорю, - которые кровь проливали и которые за плугом… Ну и начал, и начал… Что вот теперь у нас все есть, а никаких панов нет… И что сами мы, как паны, и только с культурностью заминка… и что надо ее непременно поднять… - Умрем, - говорю, - все, а своего все-таки добьемся! Тут захлопали все, и собрание кончилось. Подошел я к окну, нервы пусть подуспокоятся, а у самого так и мелькают в глазах счастливые огоньки. Ушли все люди, и только Митька Хверт остался. Подступился он ко мне и сказал: - Посудили мы, братуха, видим – голова у тебя на плечах. А нам такой и нужен, ведь теперь все на месте решается. Бросай ты свое имение, а перебирайся сюда и заведуй культурой. Поколебался я вроде немного: - Хорошо,- говорю. – А только нужен мне в такой работе секретарь, и пусть это будет товарищ Сметанкина. А Митька Хверт на это такие слова говорит: - Ой, не связывайся ты, товарищ Сычев, с бабами! Я это тебе с практики говорю. Я сам из-за одной такой карьеру потерял и из самой Пензы сюда перебрался. В бабе фантазии много, а для деятельности это просто гибель! Да только я на эти слова без внимания, и тем же вечером из имения вместе с Олимпиадой переехал. Ах, и дорогие вы мои граждане! Разве можно расповедать обо всей деятельности человека, особенно когда он о культуре для всех заботится и все по-новому делает! И все сам! Силища фактов всяких и проектов тысяча! А то и такое бывает: вроде и малый факт какой, так что и промолчать о нем хочется, а глянь, из него плоды вырастают… Невозможно вам всего, что делал, показать, а придется только в общих чертах поведать. Перебрался, значит, я из имения и наметил план – и как и что дальше делать. И перво-наперво о детях задумался. Почему буржуйские сынки-дочки всеми науками легко владеют? Конечно, жизнь у них легче была, и в достатке, и работой не утруждали себя, но это не все. Возле каждого из них с малых лет всякие бонны да учителя крутятся – вот в чем сила! Ребенок сызмалу к культуре приобщается. Учитель не только в школе возле него торчит, а с утра до вечера от него не отходит – вот дитя и училось на каждом шагу. Позвольте сказать, забавлялось – и то училось! И вспомнил я тут Аристарха Третьего, сына помещика Подопригоры… И установил я себе: раз хочу, чтобы дети культуру познали, надо их к учителю привязать. На три часа в школу бегать да таблицы выучить – это глупости; нужно, чтобы у них перед глазами постоянно педагогический пример был. И сделал я, граждане, такое: закрыл напротив все школы. Стали у меня все учителя вольными, да мало, четырнадцать только. Тогда я набрал их из жителей, которые пограмотней: поповы дочки, с почты чиновники, фельдшеры, студенты, какие из-за революции у родителей на шее сидели, и другие, педагогами всех назначил, человек пятьдесят. И велел я им из дома в дом ходить все время и постоянно детей учить. Чтобы те, позвольте сказать, и росли под их присмотром. Или дома ребенок сидит, или, может, гусей пасет, смотришь, и педагог возле него шатается. Побеседует немного – к другому идет, а к этому дитю – иной педагог. И так – целый день. А чтобы и вечера, и ночи не пропадали без пользы, то запретил я учителям отдельные квартиры иметь, жить они должны были с детьми - то в одном доме, то – в другом поочередно. Так что появились у меня путешествующие гувернеры. «Ну, - думаю, - месяцев за шесть дети не только задачки будут решать, а и вырастут культурно!» Да только темнота наша, граждане мои дорогие! Начали, позвольте сказать, родители недовольство высказывать. Педагоги – те понятно, конечно, против такой работы были – они о старом мечтали. «Нигде такого, - шептали, - нет!» А то и родители! - Ну его к черту, - говорят, - что удумали! Нельзя тебе в доме ни отдохнуть, ни с женой наедине побыть – двери не закрываются из-за таких пакостных педагогов! Тут убедился я, граждане мои дорогие, что мало о детях заботиться, нужно еще и на старшее поколение силы затратить, чтобы и они выгоду свою уразумели и не росли как в лесу… Разбил я взрослое население на сотни и велел им по очереди на площадь вечерами выходить. Тут им лекции читали. Некоторые учителя разные научные лекции, а главные – я, да Митька Хверт: я – о культуре вообще, а Митька Хверт, так тот об истории и политике что-то. Очень ему это понравилось; пришел ко мне вечером – хохочет: - Вот так Сычев! – кричит. – Это мы с тобой как профессора какие, в рот тебе кныш горячий! Ушел он, а Олимпиада Саввична Сметанкина – секретарь мой – возмущается: - Фи, как он выражается! - Ничего, - отвечаю ей, - это искоренить можно. И сейчас же всюду закон леплю, где: 1) запрещаю ругаться некультурными словами; и 2)наказываю обращаться на «вы» и звать друг друга по имени-отчеству. А сам составляю с Олимпиадой списочек всяких научных да вежливых слов, штук 400, и велю, чтобы все взрослые выучили их наизусть и для красы речи употребляли. И испытание назначил. Эх, граждане мои дорогие! Когда бы мне хоть года два времени дали – не узнали бы населения! Ведь я широко все вводил. И цель была: чтобы все становились культурными и благородными… И очень мне желалось Олимпиаду посрамить, чтобы не смеялась она над простолюдином! А, конечно же, невозможно через десять дней требовать результат от всяких реформ! Вот хоть и французский язык, позвольте сказать. Надо вам знать, как покончил я с первыми шагами в реформе, то принял решение за эту привилегию благородных взяться. Сначала я да Митька Хверт, а затем и другие стали брать у Олимпиады уроки французского. Учимся и прямо, позвольте сказать, новыми людьми становимся! Тихие, деликатные; пока то слово какое выговоришь – так аж паузу для осмысления делаешь! «Нет, - думаю, - нельзя это удовольствие лишь самому испытывать! Нужно, чтобы вся молодежь, а особенно девушки, обязательно учили. Пусть будут, как панские дочки. Ну и закон такой издаю, конечно. Однако где ж им из-за своего бескультурья уразумлять такую тонкость! Встретишь, бывало, какую, поклонишься как следует и говоришь: - Бонжур, Матрена! А она: - Хи-хи… Да вы не умом ли тронулись! Неприятно, конечно, а все же верил я, что будут результаты, и были б, граждане вы мои дорогие, коли не случись тут катастрофа. А началось все с малого пустяка: вроде в Миргороде большевики появились. И приходит ко мне однажды Митька Хверт и говорит, что телефонограмму получил: всю работу нашу приостановить. - Как приостановить? Сейчас все крутится! - Так-то оно так, - соглашается, - да только смотри, чтобы не нагорело. Я, конечно, - говорит, - матрос по продовольственной части и в культуре ни аза не смыслю, а только знай, что теперь партийные пришли, и могут они положить конец твоей деятельности. Ведь у них все по программе. - Какие такие партийные, - ума ему вставляю, - всегда культура нужна для всех! И раз забочусь я обо всех поколениях и душа моя чиста, то не для меня та телефонограмма, и реформы свои я не остановлю! - Как хочешь, - сказал Митька Хверт, - да лишь бы не досталось тебе от тех партейных. И ушел. Недели две продолжалась деятельность моя, и все хорошо велось, так что лишь немного взволновала меня та телефонограмма. А дальше ничего, забылось, и сколько дней спокойно было. Законы мои исполняются, дети учатся, молодежь по-французски кое-что говорит. Хожу по улицам счастливый просто! А вечером сядем с Олимпиадой за воротами, - резиденция моя на краю села была – смотрим, как среди поля солнце заходит, и беседуем обо всем. А она совсем на секретарских харчах ожила и ко мне стала очень благосклонна… - Как эти мужики, - говорит, бывало, - способны ко всему! А вы, товарищ Коля, - она меня так величать стала, – просто самородок! Ничто был – повар, а теперь вас все слушают. А то хохотать по-французски начнет и всякое выдумывать: - Вот скажите мне, что значит «же ву зем боку»*? И глазками стреляет. А я понимаю уже и в груди сладко! «Ах ты, кокоточка моя, люба», - думаю. Да так мне радостно, дух захватывает, забудусь в мечтах. И было бы все так, как мечталось, граждане вы мои дорогие, и было бы все так, да посыпались на мою голову телефонограммы. Уже не Митька Хверт получает, а прямо я сам: «Прекратить все и немедленно в уезд для ответа явиться!» Не успел я обдумать, как мне быть, следом другое: «Передать дела и явиться для расследования!» Ну не соображу ничего, граждане мои дорогие! Какие-такие партийные большевики, чего им от меня нужно, когда ради культурности стараюсь – прямо исхудал за два дня! А тут еще Митька Хверт приходит и говорит: - Велели по телефону, чтобы арестовал тебя, да только ты ведь мой друг, у меня рука не поднимается. Лучше сам езжай, они посмотрят, какой ты вправду есть, и все кончится прекрасно. И нужно было, граждане, поехать, чтобы всю деятельность свою спасти, и поехал было, позвольте сказать, да вцепилась тут в мои мысли Олимпиада Сметанкина – демон моей жизни! «Не езжайте, да не езжайте, - в один голос. Какие-такие партийные большевики и какие они права над вами имеют? Что за бескультурье – по телефону арестовать деятеля! Как посмотрят, что вы уже сделали здесь, сами удивятся! Забудьте обо всем, товарищ Коля, и раз сейчас ночи лунные, то погуляйте в моей компании и от деятельности отдохните!» Вот и не поехал я. Однажды вечером – солнце уже село давно – идем мы под ручку с Олимпиадой от Псела-речки, гляжу: стоят возле моей резиденции кони и какие-то особы с винтовками цигарки курят. «Что это значит?» - думаю, а у самого будто сердце оборвалось. Когда из-за куста шипит Митька Хверт: - Тикай, браток, арестовывать нас приехали! Прямо как гром с неба! А Олимпиада в слезы: - Ой, не бросай меня! Ой, не бросайте! – и за галифе уцепилась, меня не отпускает. Тут обо всем я забыл да по рукам ее, по рукам – вырвался и к речке, как на крыльях полетел, слышу только: - Стой! Стой! Стрелять буду! Добежал я к Пселу, потный весь и в отчаянии! Хоть бы тебе кустик какой – ну один песок и на нем следы Олимпиады. Туда-сюда – нигде не спрячусь! А тут тебе месяц как назло светит! А на том берегу лесочек молодой шелестит… Не помню уже, успел ли подумать что, а только раз-раз разделся, затолкал свою одежду в рубашку, привязал рукавами узелок на шею, закинул его за спину, чтобы не намок, и поплыл. Плыву и в холодной воде в себя пришел. «Ну, - думаю, - на том берегу никак партийные меня ночью не поймают, а днем, как разберутся в моих делах, то, может, еще и попросят, чтобы вернулся». И даже успокоился, хоть и вода не теплая – конец сентября. Переплыл я на другой берег, когда хвать – нет одежи! Тут аж затрясло всего и даже заплакал… Чуть не бил себя! Это же в мыслях отвлекся, не заметил, как узелок отвязался! Страшно мне, чтобы не поймали, а что мог поделать? Чуть не всю ночь плакал да нырял, одежу свою искал, и сколько я тех раков распугал – страх! А все напрасно! А дальше вылез на берег, хожу по лесу – ну просто Адам какой! – и такие у меня думки, граждане мои дорогие, такие мысли – слов нет! Вижу уже, что все-все пропало, и вся деятельность моя для потомков утопла! И всю биографию свою припоминаю, как я еще без штанишек, позвольте сказать, бегал, и помещика Подопригору, и друга своего Рыбкина, и все-все… А особенно Олимпиаду Саввичну, товарища Сметанкину. А перед рассветом холодно-холодно стало, я в воду влезу – теплее, посижу-посижу в воде – и снова на берег. Дальше, на заре уже, вижу; ничего я в воде не высижу, а надо что-то делать… И решил: подкрадусь я к своей резиденции, ведь она на краю села, и никто меня не увидит, ведь спят, надену хоть что-нибудь – пропади эта культура пропадом! А только не хочу позор принимать, чтобы меня принародно арестовали – не хочу я своего реноме портить! Переплыл я снова Псел, подкрадываюсь к селу… Спят еще сплошь все, и даже собаки не гавкают. «Ну, - думаю, - спите спокойно и когда-нибудь будете культурными!» Да только ж я к своей резиденции подкрался и из-за тына высунулся – прямо картина перед моими глазами, и я остолбенел! Сидят у ворот те, что за мной с винтовками приехали, и Олимпиада между ними. Прильнула близехонько к одному и ручку ему на колено положила! «Ах ты, нимфа, нимфа!» - мелькнуло у меня в голове. И слышу, говорит, она: - Да Сычев этот такой – смех! И его уже давно пора убрать отсюда! Как услышал я, не выдержал, позвольте сказать, и «Ах!» - вырвалось. Видит тут Олимпиада, что я голый. «Ужас!» - кричит и через тын сигает. А те, что с винтовками от смеха аж ложатся, – хохочут и на меня пальцами тычут. Главный вперед выступает и говорит: - Именно вас нам и нужно, товарищ Сычев! А я стою перед ним – ни сюда ни туда – гол голышом и только лопушком прикрываюсь. Лопушком-с. Замолчал Сычев и долго смотрел куда-то под стол, потом, вроде очнувшись, глотнул остаток водки и промолвил по-иному, даже не тенором, а баском солидным: - Так-то, граждане мои дорогие… Тяжело человеку соединить личное с общественным – чем-то поступиться он должен. Ну а это уже не гармония, о которой вы в начале нашего знакомства говорили, - кивнул он Кунице, - а мука… И неожиданно кончил хрипло: - А вы за правдивую автобиографию мою что-нибудь от щедрот своих пожаловали бы… Смахнув со столика деньги Куницы и кланяясь низко, пропал за дверью. - Трепло! – пробормотал Куница, а Иван Семенович ничего не ответил, только подосадовал, что придется ему еще какое-то время с Куницей быть. Перевод с украинского Петра Чалого.
|
|
СЛАВЯНСТВО |
|
Славянство - форум славянских культурГл. редактор Лидия Сычева Редактор Вячеслав Румянцев |
