|
|
Евген Плужник. Недуг |
|
2019 г. |
Форум славянских культур |
|
ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР |
|
|
|
Евген ПЛУЖНИКНедугРоманXVIIБудто остановилось житие Ивана Семеновича. То все вперед и вперед шло, ширилось ли, сужалось ли, но развивалось, менялось; в последнее время даже утомляло калейдоскопичностью перемен, много нового и неожиданного, а то вроде вдруг все вычерпалось: минует день за днем – все, как один… Будто замкнутый какой-то круг. Эту мысль подал ему однажды Звирятин. Встречаясь с Иваном Семеновичем у Завадской, он теперь ничем не выделяет его среди других – ни одного намека, ни единой усмешки, разве что пронзит острым взглядом, как услышит певицыно «Орлик»… На заводе тоже сухой и корректный – ни лишнего слова, ни праздного взгляда: таков, как и раньше был, горделивый спец, «англичанин»… С того часу, как выехал Сквирский, хорошо это помнит Иван Семенович; однако же почему – понять не мог, пока не выяснилось это в коротенькой и случайной беседе однажды вечером, когда вышли они одновременно из оперы, где после долгого перерыва с большим успехом выступала Завадская. Сошлись они случайно около последнего извозчика и чтобы не ехать вдвоем, каждый решил идти пешком; так и получилось, что пошли они рядом. - Прекрасная актриса! – с квартал помолчав, вроде сам себе проговорил Звирятин. – А все же не скажу, что в ней лучше – актриса или женщина… Собственно, для меня они сливаются, одна другую дополняет… Не говорит ли вам это кое-что о самой природе искусства? Иван Семенович промямлил что-то невразумительное. Он не прислушивался к словам Звирятина, обеспокоенный тем, что, может, до самого завода придется идти вместе… Это заметил Звирятин. - О, я вижу, что на вас это произвело еще большее впечатление! – бросил взгляд на своего спутника. – А интересно, что вас в ней восхищает? Певица? Актриса? – спросил невинно, а ответа не дожидаясь, вроде припомнил: - А я до сих пор вас не поблагодарил! Все забываю… - Меня? За что? – удивился Иван Семенович. - Ну, как же! За ту услугу, что вы сделали для меня… Иван Семенович глядел на него, не понимая… - Ах вы же актер! Какой наивный, – рассердился слегка Звирятин. – И не абы какую услугу, а величайшую. Это же вы сумели убрать с нашей дороги Сквирского… Говорю с нашей – ведь мы с вами, дозволите открытым быть, по одному следу гоним. На одну дичинку охотимся… И заметив, что Иван Семенович хочет возразить, говорил торопливо: - О, я понимаю, конечно, что вы не обо мне беспокоились, многоуважаемый! А все же, хоть и против воли своей, но и мне помогли крепко… Без Сквирского нас, претендентов, так сказать, - только двое осталось – вы да я, а это куда легче и проще! Горячая волна захлестнула Ивана Семеновича. Он расстегнул бекешу и как холодную воду, пил морозный воздух и не мог напиться: все еще душило его желание ударить – какая это была бы звонкая, соковитая оплеуха! – в жирное насмешливое лицо Звирятина… Так его, Ивана Семеновича Орловца, оскорблять! Такое о нем подумать! Как он посмел? «Как вам не стыдно?» - за малым не выкрикнул он, да припомнил свой последний визит к Сквирскому и сдержался пораженный: ведь и вправду был он близок к тому, что приписывает ему Звирятин… А тот разглагольствовал, минуя еще одного извозчика на перекрестке: - Да, задача – двое и одна – развязывается проще: один из двух, ежели не оба, конечно. Без Сквирского шансы мои значительно вырастают, как же не благодарить вас, многоуважаемый? Особенно взяв во внимание, что и в общем я имею лучшие против вас данные… А? Хоть и вы, нужно сказать прямо, серьезный, - протянул он, покрутив головой. – Да… Эта история со Сквирским… Потрясающий ход, многоуважаемый, - шах королеве! Я, признаюсь, и за себя какое-то время переживал… Даже чемоданчик готовил! – рассмеялся счастливо. «Так вот почему не цеплял он меня - боялся…», - криво усмехнулся Иван Семенович. - Посмеиваетесь? – по-своему понял это Звирятин. – Думаете, попался, Жучок, пану в ручки; поведаем, видно героине, какой такой этот Звирятин, как он элементарно и цинично все понимает… Не боюсь, многоуважаемый, не расскажете! А хоть бы и рассказали – только выиграю! Заинтригуете героиню моей персоной, сами ее внимание ко мне привлечете… Иван Семенович не отозвался. - Или все возразить хотите? «Ошибаешься, инженер Звирятин, аж никак я не изменился и все так же борюсь с собой – от искушения такого!» Ну, если думаете так, то дозволяете сказать вам, товарищ Орловец, случился с вами конфуз чрезвычайный! Тикать вы, возможно, и тикаете, да убежать не можете: по кругу бегаете! Кругом, многоуважаемый, кругом! Как тот конь на манеже… Это запало Ивану Семеновичу: возможно, потому и кажется ему, что замкнуло его дни в неразрывное кольцо, что остановилась его жизнь? Ведь и правда, разве не бежит он на одном месте, около того самого центра, не приближаясь, не отдаляясь от него? Разве хоть на шаг приблизился он к разрешению той сложной задачи, какую жизнь перед ним поставила? Нет, все осталось по-старому, как было до ухода Наталки, до отъезда Сквирского. Даже усложнилось еще сильнее. Теперь, ближе узнав Завадскую, он не только почувствовал, как было сначала, а и осознал, какие они бесконечно разные. Она чужая ему, как чужие и все те, кто составляет ее общество; он не только не понимает их, но и не хочет их понять, они безразличны ему все и каждый в отдельности, как и она сама… Во всяком случае, таких людей он не любил и любить никогда не сможет, то иной свет, который он презирает… А вместе с тем его тянет к ней, тянет непереборимо, это единственное, что выявил он за это время! Против этого бессильны и его разум, и его воля… Напрасно убеждал он себя, что все то глупости, - он это знает; напрасно напрягал всю свою волю: не видеть ее дольше, чем два вечера, он не мог… Ему не работалось тогда, не думалось; ему не хватало ее голоса, ее движений, ее запахов… Это было влечение стихийное, разум и воля не могли ни остановить его, ни изменить; только и оставалось попробовать понять его, в себе самом изучая. Но чувства не поддавались осмыслению! День за днем распутывал Иван Семенович тот клубок, пока до узелка дошел, какой развязать недоставало сил… Он мог еще так-сяк объяснить себе то, что сталось с ним поныне, но совсем не представлял, чего ждать дальше, ведь восставал против того, что есть. Он соглашался теперь с Наталкой в том, что, действительно, не удовлетворяла она его чем-то как женщина, раз явился у него интерес к другим; он знал, что теперь, коли нарушен его привычный уклад, должен этот интерес обернуться в потребность, но никак не мог понять, как, а главное, почему эта мужская требовательность к женщине привела его к власти над ним Завадской? Почему именно Завадская, кого как человека знает он мало, и все же достаточно, чтобы не желать и себе таким быть? Выходит, влечение к ней – это ничем не прикрытая тяга к женщине, но почему влечет его именно к ней? Отчего, минуя многих иных – таких же красивых, интересных и, в конце концов, таинственных, - желает он только ее? Как и когда успел он сделать этот выбор, как мог он выбирать, не спрашивая? Он понимал ту силу, что толкала его искать женщину, но не мог постигнуть, что же направило его к Завадской? Это было таинство, корни которого – чувствовал это Иван Семенович – скрываются в нем самом, возможно, где-то за глубинами его воли и сознания, да так далеко, что нельзя его открыть… Эта мысль все чаще являлась Ивану Семеновичу, а с ней все чаще окутывало его желание оставить все так, как есть, - как-нибудь и дальше будет… Все одно: сам он что-то изменить бессилен, а помощи ждать какой? Тут ни родной, ни близкий не поможет. Да и нет у него никого; после разлуки с Наталкой сам он остался, даже друзей нет… С Писаренко он уклонялся встречаться, зачем ему этот автомат-робот с портфелем, в готовых формулах которого не могло быть ни одного «икса»; что до Куницы, тот сам обегал стороной Ивана Семеновича. Встречаясь на заводе, притворялся занятым страшно, чтобы два-три слова молвив, прочь податься; на квартиру к Ивану Семеновичу тоже не заходил. Сначала это злило и даже обижало: что вправду сделал он такого, чтобы бегать от него, как от чумы? А потом привык, признал даже, что лучше так, ибо о чем, наконец, говорить ему с Куницей? Ему вообще говорить не о чем. Вернувшись из управы, молча ходил он по тихим, будто нежилым, комнатам своим; молчал и долгими вечерами у Завадской. - Не понимаю, что ты за тип? – посетовал ему Скорик. – Молчишь, как мстительный суфлер… Так и не разберу – дурень ты или слишком умный? - Не трогай его! – вступилась Завадская. – Пусть разговаривают те, кому сказать нечего. А на другой вечер, когда провожал ее в театр, прильнула к нему: - Вы такой молчаливый теперь, Орлик… Все думаете? Да? Я вас понимаю: вам, как и мне, много осмыслить нужно… - Нет, я не думаю, - ответил равнодушно Иван Семенович. - Нет? – оторвала она свою руку. – Значит, все обдумали? Значит, все вам ясно? - Ум-гу… Актриса рассердилась. - Ну, знаете… Я не хотела вам этого говорить, думала, что сами догадаетесь, а теперь скажу… Да, скажу! А вы запоминайте: мне надоело все это. Понимаете, обрыдло! Время кончать. До каких пор продолжаться этой глупой трагикомедии? А? Поймите же, что все это мне противно и не нужно… - Я знаю, - спокойно согласился Иван Семенович. – Мне тоже. Она посмотрела на него пристально. - А раз так, то что же вас держит возле меня? Ну, рассудим спокойно! Вас, может, сбивает с толку то, что я принимаю вас, интересуюсь вами? Так вы же знаете специфичный характер этого интереса; я на вас проверяю себя… - Знаю… - И не по моему желанию это случилось, но, во всяком случае, с вашего согласия. Все это Сквирский… - Это Сквирский. - Он не верил, что люблю его… Он хотел, чтобы я себя испытала. Он сказал: люди часто считают любовью обычное влечение, такое элементарное, что сила и характер его часто совсем не меняются при перемене объекта… Люди часто говорят: «Я вас люблю» тогда, когда нужно сказать: «Я вас хочу…» Причем очень часто бывает вместо этого «вас» в другой формуле можно подставить многих. Потому-то, прежде чем сказать кому-то: «Я вас люблю…», человек должен крепко выверить эти определения «вас» и «люблю»… Это все Сквирский, вы же знаете. - Да, это Сквирский. Я знаю. - Чтобы заставить меня относиться к нему внимательнее, он, как пример того, что люди часто путают эти определения, оставил возле меня вас… - Да. - Так вот, что мы теперь имеем? – бросила она на него пристальный, суровый взгляд. – Если быть откровенным, признайте, что теперь вы убедились: не любите меня и любить не можете. Он молчал. - Значит, в формуле «Я вас люблю» это «люблю» в данном случае выпадает. Они уже давно дошли до театра и теперь кружили возле актерского входа, будто те влюбленные, которые никак расстаться не могут. - Значит, вместо этого «люблю» нужно поставить иное… - Значит… - охрип на тот миг Иван Семенович, только теперь впервые заметив, что на оперном театре есть флюгер – скрипливые, ржавые стрелы. Женщина проследила за его взглядом и нервно пожала плечами. - Так что в другой формуле вместо «вас» можно поставить не только певицу Завадскую, а всякую иную. Вот и шерше ля фам *, товарищ, а меня прошу оставить в покое. Не попрощавшись, шагнула несколько шагов от него, но заколебалась. - Я это говорю не для того, чтобы сделать вам больно, нет… Чтобы помочь вам. - Я знаю, - усмехнулся он бледно и пошел прочь. Чувство тяжкой незаслуженной обиды угнетало Ивана Семеновича, не лишало его ни мыслей, ни досады или боли… Шел, казалось, задумавшись крепко, а вправду – ни о чем не думая, а только проговаривая иногда машинально: «Вот тебе и формула». - Какая такая формула? – будто разбудил его голос Куницы. – Ты, Ванька, не можешь, чтобы без чрезвычайного: то все психология была, а теперь в математику ударился… Куница рассмеялся так сухо и коротко, будто разлущил большую пустую горошину, однако же показался этот смех Ивану Семеновичу приятным и сердечным. - Куница! – схватил он товарища за руку. – Куница… И будто посетовал, чтобы радость свою прикрыть: - Так давно я тебя не видел! - Ну, где же там… Видимся, - покрутил Куница головой в кроличьей шапке-ушанке. – А вот дальше, возможно, и расстанемся… На какой-то месяц, другой… Писаренко – я видел его сегодня – сказал, что наконец есть решение дать тебе отпуск… - Ну, вот видишь! Вот видишь! – счастливым шепотом зашелся Иван Семенович, не отпуску, а неожиданной встрече с Куницей радуясь. – Вот ты и расскажешь мне, как и к чему… Что Писаренко? Ты! А я тоже много хочу тебе сказать… Очень много, очень… И вроде испугавшись, чтобы не оставил его Куница одного среди безлюдной улицы заводского предместья, держался за хлястик его кожанки. - Только не тут, Куница, а в уютном местечке… За пивком, Куница, ты же любишь пивко, я знаю… И уже открыл перед ним низенькую дверь под большой вывеской «Mon repo». *
Перевод с украинского Петра Чалого.
|
|
СЛАВЯНСТВО |
|
Славянство - форум славянских культурГл. редактор Лидия Сычева Редактор Вячеслав Румянцев |
