|
|
Евген Плужник. Недуг |
|
2019 г. |
Форум славянских культур |
|
ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР |
|
|
|
Евген ПЛУЖНИКНедугРоманХVIПровожала Сквирского Завадская с Иваном Семеновичем. Прибыли на вокзал, когда Сквирский уже управился со своим багажом и, не суетясь, расплачивался с носильщиками. На перроне было малолюдно, и они еще издалека заметили высокую и тощую фигуру инженера. - Вот и он, - испуганно прошептала Завадская, на миг остановившись так неожиданно, что Иван Семенович, спешивший за ней, едва успел отступиться. Сквирский встретил их спокойной улыбкой. - Добрый вечер! – поклонился он, не подавая руки, но уже Завадская сама ухватила ее порывом таким, как будто хотела спрятать ее у себя на груди. Казалось, не отпускает она Сквирского, чтобы много-много – короткими да болючими, обжигающими, как уголек, словами – сказать ему, но не успевала слова те находить, и только смотрела на него с укором и мольбой. «Как собака», - с досадой подумал Иван Семенович, припомнив, что таким влажным блеском темнеют глаза борзых, когда забирают у них щенят… В замешательстве почувствовав себя лишним, он, купив не нужный и не интересный ему журнал, отошел на несколько шагов в сторону и, невнимательно перелистывая страницы, думал о том, как могло случиться, что взял он на себя эту незадачливую и нехорошую роль молчаливого и неуместного свидетеля… Но он не винил себя: все из-за Сквирского. Накануне тот, расставаясь с сотрудниками в управе, только кивнул головой Ивану Семеновичу: «С вами я не прощаюсь, - сказал, - ведь мы еще увидимся». Такая уверенность слышалась в его голосе, что не возразил Иван Семенович, а потом до вечера думал, где же может он встретиться со Сквирским, где его искать надо и решил, что у Завадской. Там они и вправду свиделись. В тот вечер было у певицы большое, незнакомое Ивану Семеновичу, общество; среди многих бритых мужчин и стриженных дам, какие живописностью поз и многозначительностью пауз искупали пустоту своей беседы, узнал он только грузного антрепренера Скорика да горбуна-композитора. Все они были настроены весело, и за вином – счастливым даром Крыма и Кавказа – мало кто заметил печальную фигуру трезвого Ивана Семеновича, какой, войдя, сразу скрылся в углу за пальмой. Там, такой, как и всегда, в той самой позе, цедил Сквирский за чаркой чарку. - Вы хотите мне что-то сказать? – подсел к нему Иван Семенович, когда поздоровался с хозяйкой. - Я хочу поблагодарить вас за помощь. Без вас я бы не смог так быстро оформить перевод на другое место работы, а вы же знаете, как мне это нужно. И вам, - добавил инженер после паузы. - Это все? – Иван Семенович сам не знал, что бы он еще желал услышать, и уже хотел подняться, уйти прочь, как подошла Завадская. - Ну, что же, товарищ Орловец, - подала она бокал искристого шампанского. – Выпьем! И в нижнем регистре – арфой – простонала: - Это ж меня пропивают… Да взяла себя в руки и уже просто – хоть и боль не скрывая – попросила: - Завтра уезжает Владимир… Так вы поможете мне… проводить его… И вот должен теперь Иван Семенович стоять около этого желтого вагона, слушать их обрывистый и несвязный разговор. Когда позвонили дважды, сказала Завадская, вроде только сейчас поняла: - Значит, уезжаешь… - Да, еду. Он взял ее руку без рукавички и бережно поднес к губам. - И больше ничего не скажешь? Ничего не передумал? – как от боли прижмурила она глаза, будто упал его поцелуй ей на горячую и растревоженную рану. Он молчал. - Только такой ценой? Не меньше? – совсем зажмурила она глаза, боясь его ответа, как удара. Но он засмеялся коротко, как к ребенку: - Чудачка! Ты сама с собой торгуешься. - Ну, тогда дай я поцелую тебя, - промолвила она виновато и, став на цыпочки, поцеловала его глаза. - Прощайте, товарищ Орловец, - протянул инженер руку Ивану Семеновичу. – Возможно, что мы заблуждаемся, а все же мы делаем наименьшую из возможных ошибок. Поезд тронул. Сквирский заскочил на площадку и, махнув рукой, исчез в глубине вагона. Дивно рванулась за ним женщина и враз остановилась, бессильно свесила руки. - Вот и поехал, - лишь губами прошептала она, когда мелькнули красные фонари последнего вагона. – Зачем он так? Ну, зачем? – обернулась она к Ивану Семеновичу и неожиданно позвала его: - Орлик… Тихим теплом окутало Ивана Семеновича это слово - так его никто никогда не звал. «Орлик», - попробовал он про себя повторить ее интонацию и всю молчаливую дорогу, к самому дому ее, думал, что теперь он не самый ли близкий этой женщине, ведь ни перед кем она так не открывалась… С той поры он стал бывать у нее каждый вечер. - Вы непременно приходите ко мне, Орлик, - просила она, - мне с вами хорошо. Людей видеть мне не хочется теперь; какое-то время даже не приму никого… А вы какой-то такой… И здесь, и нет вас… Я и не одна, и никто не мешает мне думать… А мне так много теперь надо обдумать… Вы же знаете. Это «обдумать» напоминало Ивану Семеновичу Наталку; оно тянуло за собой ее же схожее «проверь себя», и от этого рушился тот мир и покой, что в этой комнате поселялись было в его душе. Тогда понимал, что все это не его, Ивана Семеновича, жизнь, а инженера Сквирского странный и нелепый эксперимент. Он забивался в угол за пальму, там больше не искрился на столике графинчик и старался не думать, гнал мысли прочь шелестом страниц театральных альбомов певицы. А она притворно, а может, и вправду, не замечая его настроения, расспрашивала без интереса в голосе о его жизни, о заводе, о всяких новостях… Потом пили чай в просторной белой столовой с тем, похожим на какого-то писателя, бородачом, который открывал когда-то дверь Ивану Семеновичу. Это был хозяин жилища, адвокат Шпара, давний – как дознался Иван Семенович – приятель отца Завадской. Возвращался он домой только к чаю, утомленный и раздраженный, говорил мало и обрывисто, скоренько выпив стакан чая, поспешал в свой кабинет. Представился он Ивану Семеновичу с самого начала как-то странно – не то как старый, крепко докучливый знакомый, не то как случайный и совсем неинтересный незнакомец; почти не обращался к нему, зато часто ласково и одобрительно посмеивался. - Ну как, Ирок? – спрашивал он каждый вечер, незаметно окидывая ее внимательным и озабоченным взглядом. – Веселимся? И неведомо кого укорял, ласково улыбаясь Ивану Семеновичу. - Эх, вы, алхимики! - Веселюсь, - отвечала она обычно, а однажды так горько, что помрачнел Шпара. - Никто не виноват. Сама. Обабилась. Раскисла. Зачем забросила музыку? В опере петь охоты нет, концерт бы… - А… музыка! – фыркнула она ноздрями. – Что мне музыка… - Без него, - закончил серьезно Шпара. - Да, без него! – зазвенел зло ее голос. - Но, раз так, - отважился Иван Семенович, - значит… - Значит, довольно! – отрубила Завадская и уже погодя, как ушел к себе Шпара, сказала: - Вы никогда со мной об этом не говорите. Понятно? Никогда! А еще запомните: при любом «значит»… для вас лично ничего не меняется. Хоть как решу я то, что должна решить, вы не проиграть, не выиграть не можете, ведь вы всегда остаетесь для меня тем, кем были и есть. Не больше. И, наверное, прочитав что-то в его взгляде, закончила неожиданно мягко: - Душевным, хорошим Орликом… Да? Другом, какой не будет серчать на меня за откровенность… Иван Семенович не обижался, но на душе у Ивана Семеновича болело. Не сердился, так как знал ее манеру понимать его так, как понимала; болело, так как не понимал себя, зачем ему – третьему – путаться в этой сложной игре двоих, в какой он вправду не выиграть, не проиграть не может… Два дня не появлялся он у Завадской – зачем ему вообще ходить к ней? - а когда на третий вечер пришел, встретил на лестнице большое и веселое общество. - А, начальство! – пьяно приветствовал его Звирятин и, усмехаясь не без намека, объявил: - Вот хорошо, что вы явились! Теперь полный комплект! Все второстепенные персонажи на месте! Ну, а герой… Он вдалеке, он не услышит… - Врете вы… на полтона…- сурово остановила его Завадская, и к Ивану Семеновичу: - Это правда прекрасно, что вы подвернулись, Орлик! Идемте с нами! Мы гуляем… То есть кутим второй день… - Не пьянствуем, голубка, а только собираемся, - поправил ее серьезно Скорик – антрепренер. – Эти два дня – это лишь интродукция. - Правда, пан отче? – хлопнул он по плечу Иеронима Трехсветского, какой не то смехом, не то кашлем зашелся. Сколько дней тянулось потом чадное похмельное кружение из ресторана в ресторан, пока сказала Завадская: - Хватит! - Давно пора, - поддержал Шпара, какой в тот вечер вышел к собравшимся в гостиную. Он поглядел на ее осунувшееся с темными кольцами вокруг глаз лицо и осуждающе покачал головой. - Возмущаетесь? – прищурила она глаза. - Нет, Ирок, - мягко ответил он, разглаживая свою роскошную бороду. – Возмущаться я перестал еще в седьмом классе гимназии. Теперь я только удивляюсь иногда. - И… - И больше всего удивляет меня предрасположенность большинства к тому, чтобы совершать то, что им совсем непотребно: самим себе жизнь портить… - Вам, юристам, - вмешался в разговор Звирятин, - следует позаботиться, чтобы впредь карали не только тех, кто другим жизнь коверкает, а и тех, кто свою собственную переводит. - О, нет! – возразил Шпара. – Эти несчастные сами в себе носят свою кару. Их можно только жалеть. - Жалеть? Я таких жалеть не могу, ведь все такие, как вы говорите, несчастливые – это или дурни, или же непробиваемые бездельники. Их не жалеть, а бороться против них нужно, как против опасного и вредного элемента. - Для кого? – пискнул горбатый композитор. - Для вас, Мурив, для меня, для каждого. Для всех. Вы же поймите, что они снижают общий тонус жизни, навевают мысль, вроде человек и вправду может быть несчастным. Легкий смешок пробежал по гостиной. - Я не вижу, что тут смешного, - удивился Звирятин. – Для меня это аксиома: нормальный, здоровый человек несчастным быть не может, ведь не может он хотеть этого. - По-вашему, все совершается так, как вы хотите? - В моей личной жизни, разумеется. Из всего, что происходит вокруг, из бескрайности жизненной в мою личную жизнь я беру лишь то, что хочу, то есть то, что мне нужно, и борюсь против всего, что навязывают мне другие, а я не хочу… - Что до хотения, - заметил Мурив, - не станете же вы возражать, что люди часто желают не только того, что будет им портить жизнь, а и того, чего они просто добыть не могут. В этом тоже корень несчастья. - Вы ошиблись, как раз с этим я и не согласен, - довольно усмехнулся Звирятин. – По-моему, нормальный человек хочет только то, что возможно, что достижимо. - Парадокс, - незаметно в бороду зевнул Шпара. - Глупости! – вспыхнула белокурая балерина с лорнеткой. – А в любви? Посмотрите, сколько несчастных возлюбленных! - Да! Да! – послышалось со всех сторон. – Девяносто процентов! Сто! Хоть кого возьми – каждый! Кто-то начал даже называть имена всех присутствующих. - Минутку! – крикнул Звирятин, подняв руку, и как наступила тишина, поклонился: - Дорогие мои! Вы же забыли маленькую деталь: я все время говорил лишь о нормальных! Раскаты смеха покрыли его реплику. Эта беседа злила Ивана Семеновича. Все время было у него такое чувство, что это о нем говорят, даром, что не называют, а он никак уразуметь не может, на кого намекают. После непривычных пьяных возлияний голова тупо болела, думалось вяло и невыразимо, и только тогда, как о желаниях заговорили, почувствовал Иван Семенович ясно, что хочет он только одного – спать… Перевод с украинского Петра Чалого.
|
|
СЛАВЯНСТВО |
|
Славянство - форум славянских культурГл. редактор Лидия Сычева Редактор Вячеслав Румянцев |
