|
|
Евген Плужник. Недуг |
|
2019 г. |
Форум славянских культур |
|
ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР |
|
|
|
Евген ПЛУЖНИКНедугРоманХIVПостучав, Наталка вошла, не дожидаясь ответа. - Ты очень занят? – задержалась она на миг у двери. - Н-да… То есть нет.., - пробормотал Иван Семенович, чувствуя, что все одно теперь, занят он или нет… Допишу сейчас… Заложив руки за спину, стала Наталка в углу возле печки, серым силуэтом в тени вырисовываясь. От зеленого света лампы казалось ее лицо неестественно бледным, с темными впадинами вокруг глаз, а сами глаза светились только иногда – как поворачивала голову – остро поблескивая. Внимательный ее взгляд не давал Ивану Семеновичу писать: казалось, овивал он руки ему невидимой, но крепкой и тяжелой сетью. - Вот и закончил, - спрятал он руки на колени, хоть и не дописал до точки. Наталка молчала. Может, это она так только … посумерничать?.. – подумал Иван Семенович. Но не становилась от этого молчанка легче: все одно, надо было положить ей конец. - Ты что, Наташа? Дело какое или просто так? - Поговорить, - ответила устало. – Все нервировала тебя, что молчу, теперь поговорим. Час настал… Или, может, не хочешь? Хотел сказать Иван Семенович, что не нужно этого: не потому, что он не желает, а совсем не надо, никогда, поскольку и говорить не о чем – кончилось… Да и кончилось так удивительно и неожиданно, вроде очнулся после тяжелого и неприятного сна, в котором, как обычно бывает во снах, все переплетено фантасмагорично, в облике одном иное понимать надо. Хотел, но не сказал, ибо что с того, что кончилось для него, - для Наталки ничего не кончилось, для нее, возможно, лишь началось… - Ну что же, поговорим, - скосил он на жену удивленный взгляд, видел, что нервничает она, непривычно мается, кутаясь в шаль. Не мог припомнить Иван Семенович, чтобы видел ее такой, напротив, помнит ее всегда спокойной и выдержанной, уравновешенной и холодной… «Значит, важное что-то», - подумал спокойно, и чем больше убеждался, что нервничает Наталка, тем все спокойнее становился – рассудительнее. - Ты не волнуйся, - посоветовал, когда, закусив губу, начала ходить из угла в угол: и добавил неожиданно для самого себя: - Наташенька… Хотелось ему сказать ей что-то такое ласковое и товарищеское, что дало бы ей почувствовать близость его; постичь его силу и незаурядность, потому как казалась она беззащитной и маленькой, изнуренной так, что не обойтись ей без его, мужниной руки. Это наполняло его забытой радостью – значит, вправду близкий он ей и необходимый, если так переживает; значит, не ошибся он, когда в минуту слабости желал на плечо ее опереться… Значит, друзья они… Больше – супруги. - Я обдумала все, Иван, - вдруг задержалась она напротив него, но не остановилась и через плечо, с угла уже, добавила: - И теперь ясно мне: мы должны развестись. Не дослышал, казалось, Иван Семенович – все улыбался ласково, но уже только губами, вроде забыл их сомкнуть, а верх лица стал серьезным, зеленой – из-за лампы – бледностью отливая. - Как ты сказала? – вроде тугой на слух, повернул он ухо. - Должны развестись. И вроде с этими словами спала у нее тяжесть с плеч – выпрямилась и вздохнула с облегчением; да уже не смотрела на Ивана Семеновича, отошла к окну и, ногтем о стекло поскрипывая, подчеркивала этим тишину, которая установилась за спиной. А когда обернулась, - дергался правый уголок губ у Ивана Семеновича, в кривую гримасу переходила улыбка. - Зачем это ты? – со смешной, как у старого граммофона, хрипотцой выкрикнул он. – Зачем, Наталка? И уже остановиться не мог – все, что за долгое молчание было передумано, рвалось на язык, искало выражения. Кидал беспорядочно слова, обрывал неожиданно предложения и снова торопился говорить; казалось, боялся, что, замолкнув на миг, не сможет больше заговорить. Зло и едко укорял, что поняла его по-мещански, нет, совсем понять не захотела; то умолял искренне не спешить – ведь не обсудили они всего, не обдумали вдвоем, - а как же, его не выслушав, может она все это решать; то заверял, что все кончено, что ему даже смешно вспоминать… Чем дальше говорил, тем волновался все больше, а чем больше он волновался, тем все спокойнее становилась она. Это раздражало мужа. - Из ревности? – поставил вопрос прямо, неосознанно стараясь унизить ее, чтобы хоть так свою силу почувствовать. - Нет. - Нет? – растерялся он перед сложностью того, что в коротеньком этом ответе крылось, и, желая опровергнуть это и доказать свое, кинул: - Врешь! Уходишь, потому как простить не можешь… - Мне нечего прощать тебе, ведь ты не виноват передо мной. Ну, скажи, в чем вина твоя, какой я простить не могу? Скажи! – усмехнулась она глазами. – Нет, Иван, не то. Совсем не то… Он молчал. Правда, в чем грех его перед женой? Его нет и не было. Он не обидел ее, он не изменял ей, он не оскорблял… Тогда что же? Что отталкивает ее от него? - Укоряешь, что не поняла тебя… Так вот попробуй меня понять, то и увидишь… Она села возле стола напротив него и, тупым концом карандаша узоры выводя, говорила: - Попробуй понять меня, Иван… По-хорошему понять, как товарища. Как человека. А главное – верь самому малому слову моему: только правду скажу, не кроясь, не выдумывая; так искренне, как, может, никогда с тобой не говорила; так правдиво, как тяжело жене с мужем разговаривать… Ты вот думаешь, что из ревности я… Нет, я не ревную, Иван. Верь мне в этом, как я каждому слову твоему о той певице. Да и как же я ревновала бы тебя – разве не дал ты мне самое большое доказательство своей верности, за помощью ко мне обратившись? Да, ты думал тогда только о себе, тебе безразлично было, что, может, больно мне; больше занят собой, ты совсем обо мне не думал… Но это же не убеждало меня, что ты вправду от меня не оторвался, ведь только к близким так эгоистично относятся… - А ты вранья хотела бы? – несмело усмехнулся Иван Семенович. - Нет, ты знаешь. Но я хочу подчеркнуть природу твоей искренности, честности в сравнении с моей… Эта откровенность больше тебе была нужна, понимаешь, тебе; а нужна ли она мне, ты даже не ставил этого вопроса, ведь ты вообще не думал обо мне. Ты не думал даже о том, как я ко всему этому отнесусь, ведь ты и не допускал мысли, что я могу отнестись не так, как тебе надо… Ты ведь во мне только жену видел, забывая обо мне, как человеке… Это и успокаивало меня, как жену. Она поднялась – и широкими мужскими шагами ходила перед столом. Ступая, наклонилась вся вперед, смешно как-то в поясе ломаясь, - сразу натягивали серенькое байковое платье острые лопатки. «Как она сухощава», - представил Иван Семенович ее малогрудое тело, острые локти да твердые колени; и испуганно приглушив воспоминания об ином – круглые колени, как крупные спелые яблоки, - думал о том, что и характером она суховата… Вот и сейчас… Вроде задачу какую решая, поясняет… «Вроде Сквирский», – припомнил он длинноносого поджарого инженера. - Ты думал, что как жена я не могу не помочь тебе в борьбе с тем, что нашей семье угрожает. А раз так, то ты ждал, что помощь моя – особое внимание к тебе, горячие ласки мои, что ли, дадут тебе силу перебороть себя… Привычкой ко мне, как жене, надеялся ты превозмочь влечение к другой… Она перегнулась через стол и прямо Ивану Семеновичу в глаза глядя, закончила: - И, возможно, это так и было бы… Когда бы я того захотела. Так, вроде вспыхнул перед ним нестерпимый, никогда невиданный свет, зажмурился Иван Семенович, еще и руку положил на глаза, и – показалось ему – долго сидел недвижно, прислушиваясь, как развивается вокруг него и в нем самом широкая звонкая пустота. Из дальнего далека, с другого берега долетел к нему приглушенный, безразличный какой-то голос жены: - Я того не захотела. А почему? Слушай дальше. Что я имела бы за свою помощь тебе против тебя же? Тебя. Но такой ты был бы заработанным. Пойми это, Иван, заработанный. А я, как и каждая, могу принять мужа как дар, могу завоевать его как добычу, но заработать – нет! Ну а отвоевать тебя… От кого? Ведь никто не отнимает тебя у меня, не хочет тебя отнимать. Это ты сам, сам уходишь от меня. - Знаю! Знаю! – замахала на него рукой, когда Иван Семенович лишь нерешительным движением пытался не согласиться. – Скажешь – неправда: все твое поведение, говоришь, возражает этому. Не тикаешь от меня, а цепляешься… А кто уверит меня, что не страх это говорит в тебе, страх порушить привычку… Может, ничто иное, а только привычка держит тебя около меня… Тогда сказал муж, как самое большое оправдание свое: - Я не люблю ее. Ты знаешь. Но усмехнулась жена, немного скорбно: - Так. Это и есть мой главный довод. Потому-то я и ухожу. Ты не любишь ее больше, ты даже не знаешь ее, и все же тебя тянет к ней, так тянет, что сам, без помощи моей, не можешь противостоять… Ну, а о чем это говорит, для меня ясно: значит, не довольствую я тебя чем-то как жена… Значит, ищешь бессознательно другую.. И может, будешь искать, пока найдешь. Тогда привычкою ко мне, как к жене, не спасешься… Замолчала и долго ходила из угла в угол: девять раз туда, девять назад, двести шестнадцать шагов; знал Иван Семенович – по диагонали в комнате – двенадцать. А потом, вроде деловой совет закончив, вывод всей их жизни повторила: - Так я все это понимаю, Иван, и иначе понимать не могу. Вот же и вывод у меня один: должны разлучиться. Живем отдельно, не связывая один другого. Может, я ошибаюсь, тогда возвратишься когда-нибудь ко мне… Но сам. По доброй воле, хорошо себя перепроверив, как к женщине, которую желаешь, а не как к супруге, к какой привык. Ведь и я, как и каждая женщина, ищу любовь, а не брак. Ведь и я, как и всякая, хочу строить жизнь, а не быт. Когда закрылась за ней дверь, сидел неподвижно Иван Семенович, все еще руку с глаз не снимая, слушал, как плывет отовсюду безбрежная, звонкая пустота… Она заливает его, тихо колыхая, несла в безвестие, а далеко-далеко, в туманной синеве проплывали все те, кого знал он и считал близким, то вновь выныривал с иной стороны – казалось, кружились около неведомого центра; сближались на минуту и снова расходились – и кружили, кружили, кружили… «Дурнота», - приневолил себя подумать Иван Семенович, через силу открыв глаза, глотнул холодного чая, какой давно стоял на столе. - Фу, гадость! – промямлил вполголоса, сам не зная: или чай сладкий чересчур или внезапная слабость ему неприятны, и, тяжко башмаками поскрипывая, пошел в прихожую, не мог оставаться и дальше в одиночестве в этой комнате, потянуло на свежий воздух, а главное – в гомон и движение. Безлюдные окрестные заводские улочки не манили Ивана Семеновича. Темные, хоть и во тьме хорошо знакомые, они угнетали его морозной тишиной, не развивали чувства безысходного одиночества, что расстилалось перед ним, как широкая снежная пелена… Неосознанно он устремился в суетливую вечернюю толпу, на неестественно ясный свет больших улиц, к новым, незнакомым лицам, чтобы, отдавая им внимание свое, не прислушиваться к самому себе… Дождавшись трамвая, он не пошел в середину громыхливого старого вагона, - стал на задней площадке и глядел, как исчезают позади в серой мгле неясные очертания предместья, темя точили думы о том, что вот так точно убегает от него и вся его дотеперешняя жизнь… Она, а не он от нее… Что он? Он даже не знает, хотя бы ее остановить… Да и что значит его, Ивана Семеновича, желание? Ну, вот вернулся бы он сейчас домой и сказал бы: «Не надо. Пусть все остается по-старому», - так это же ему «не надо», а не Наталке… Она обдумала все, пережила, и ей – нужно. И разве может он не признать ее расчета, разве не права она, как и он? В том-то и сила, что каждый из них прав, и не их вина, что правота не единственной бывает… «Вот и строй!» - припомнил Иван Семенович беседы Сквирского. Да разве ж только от твоей воли зависит твоя личная жизнь, разве это только твое строительство? Нет, каждый, кого ты хоть раз допустил к себе, положил в строение свой кирпич, а коль захочет назад взять-то, может, и весь дом закачается; в любом случае план нарушится, архитектура не та будет… Это – как кружево: один узор, да ниточек много; дерни одну – все запутается… «Ну что же, пускай…», - вяло подумал Иван Семенович, ныряя в густую толпу на перекрестке. Бурный людской поток подхватил его и понес вниз широкой улицей вдоль залитых холодным светом витрин, где сквозь разукрашенное морозами стекло играло красками все, что работа и прихоть сотворили на нужды и развлечение людям. Выбиваясь из общего русла, роились перед витринами толпы любопытных – тех, кто в ближайший час собирался что-то купить и потому с удовольствием разглядывал все и всюду, и тех, кто уже долгое время не мог себе ничего приобрести, следовательно, имели возможность спокойно все разглядывать… Еще больше роилось людей около широких подъездов кинотеатров и кафе. Тут движение заметно утихло, а разговоры взрывались живо, и сразу бросалось в глаза, что все эти люди совсем не желали куда-то торопиться – разве как можно больше услышать и увидеть за короткий вечер, за те столько свободных часов, что оставалось им после рабочего дня… И еще отметил Иван Семенович: все тут толпились парами или же пару себе искали. Даже голосистые стайки подростков паровались, серьезно – вроде во взрослых игрались – исполняя и в простоте своей сложный ритуал ухажерства, тогда как взрослые нарочно ребячились, незаметно нарушая самими же заведенные правила, чтобы хоть так немного усложнить ту простую игру, что меж ними текла… А дальше все сильнее волновало Ивана Семеновича желание тоже не одному быть, чтобы мог и он, как все другие, приклоняясь, в чьи-то глаза засматриваясь, почувствовать под рукой чей-то круглый доверчивый локоть… Почему он – лично он – должен отказывать себе в том, что доступно каждому; почему у него получается так сложно все то, что у других элементарно просто? Да, теперь, когда все в его жизни упростилось так неожиданно, не будет он усложнять ее снова – будет брать то, что дается; надо жить, а не разглагольствовать о жизни… Вот приятно ему в обществе Завадской быть, тянет его к ней – нечего противиться, себе и другим голову морочить: а как оно, а из-за чего оно… Жизнь сама покажет, как и что может быть. Он прочел афишу – Завадская нынче вечером не пела; кликнул извозчика и поехал к ней, надеясь, что в многолюдном – как обычно у нее – обществе сможет он незаметно развеять невеселые раздумья свои. Но у Завадской не было никого, а сама она или приболела, или была очень встревожена чем-то, так показалось, по крайней мере, Ивану Семеновичу: говорила отрывисто и мало, все время курила желтые тоненькие папироски, чего обычно не позволяла себе. После нескольких незначительных фраз замолчали, тоскливо наблюдая за синими кольцами дыма. Почувствовал Иван Семенович: должен он что-то говорить, но и слов найти не мог, улыбался только некстати, неуместно и виновато; так мучительно было это, что невыразимо обрадовался, когда снова заговорила певица: - Давайте побеседуем, товарищ Орловец, откровенно… Сумеете? - Попробую, - ответил серьезно, не разобрав, шутит она или нет. Завадская прошла по гостиной и неожиданно остановилась перед ним. - Чего, собственно, ходите вы ко мне? Думали вы об этом? Сам чувствуя, какой комично растерянный вид у него, поднялся Иван Семенович и переминался с ноги на ногу, вроде пересидел обе сразу или же согреться захотел; затем подумал, что это безрассудство – вытанцовывать перед ней, и растерялся совсем, выпрямился, свесив руки, и стоял, вроде школяр наказанный… - Не кажется ли вам наше знакомство неестественным немного? – снова заговорила Завадская. – Вы смотрите – у нас даже путевой беседы не было… Вы совсем меня не знаете и, подождите, совсем не хотите знать. А вместе с тем – мы говорим честно – вас тянет ко мне… Не кажется ли вам, что действует тут исключительно специфичный мужской интерес к женщине? Что приходите вы ко мне… ну как к проститутке, что ли… - Как? – удивился Иван Семенович и сел. Она поглядела на него свысока, посмеиваясь: - О, я не говорю, что вы сознательно считаете меня такой, неосмысленно, невольно поступаете так… Да и не только вы, Орловец, все вы, мужчины, хоть и такие разные, в этом сейчас одинаковы – всякая женщина для вас – проститутка. Только к одним вы подходите просто и грубо, затрачивая на то минимум времени и по возможности – минимум денег; а к другим кропотливее… Но в обоих случаях схоже: достигнув своего, уходите вы так же легко и спокойно, как и не добившись, - искать иной, моложе вас, называют это гордо «свободной любовью», старше - втихаря – «распутством»; однако же все нахваливают страсть… И не это возмущает меня, поймите… А то, что каждый из вас считает, что вправе он навязывать себя женщине! Кому-то глянулась женщина, и он, даже не спрашивая, хочет ли она иметь его среди претендентов на ее ласки, спешит пристать в компанию! О ней самой он не хочет говорить с ней самой; он желает соперничать, бороться, если не торговаться за нее с другими … кавалерами. И коли не посчастливилось в одном месте, он торопится в иное. Ей- богу, иногда кажется, что многих из вас интересует не добыча, а сам процесс охоты… - Вы упрощаете, - не зная, что скажет далее, начал тихо Иван Семенович и сразу пояснил: - Бывает и любовь! - Любовь? – снова остановилась она перед ним. – А что называете вы любовью? Ну! - Я? – и засмеялся с облегчением: послышался в прихожей звонок и следом – звучный женский голос. - Это балерина, - вздохнул он, встречая блондинку с лорнеткой, радостный, что нежданно так закончился разговор. Перевод с украинского Петра Чалого.
|
|
СЛАВЯНСТВО |
|
Славянство - форум славянских культурГл. редактор Лидия Сычева Редактор Вячеслав Румянцев |
