|
|
Евген Плужник. Недуг |
|
2019 г. |
Форум славянских культур |
|
ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР |
|
|
|
Евген ПЛУЖНИКНедугРоманVIIIПрием у профессора кончался. В просторном, скупо меблированном покое дожидались очереди лишь трое пациентов, когда появились здесь Куница с Иваном Семеновичем. - Как раз вовремя, - нарушил тишину Куница и, проскрипев через весь зал пересохшим паркетом, сел около непременного украшения всякой лечебной гостиной – у большого стеклянного аквариума. Скрип паркета напомнил Ивану Семеновичу, что он до сих пор ничего не сделал, чтобы починить свою обувку; это поразило его и забеспокоило. «Странно, - подумал он, широко, будто журавль, ступая за Куницей, - странно, что раньше я никогда не обращал внимания на такие мелочи…» И сразу же припомнил, что начал замечать это с того вечера, когда увидел Завадскую… «А все нервы», - отметил и обрадовался он тому, что вот уже сколько дней успокаивается всякий раз, как докатываются его мысли к дразнящей увертюре «Кармен»… Заслышав шаги, пациенты оставили разговоры и внимательно оглядели новоприбывших. Вроде как убедившись, что люди надежные и им доверять можно, седой с длинной бородой дед в старом сюртуке военного покроя прикостылял к Ивану Семеновичу и, подмигнув, спросил: - К профессору? - Да… - сбился с толку Иван Семенович, не сразу догадавшись, что это нервный тик дергает у старого запалые щеки. - А дозвольте узнать – впервые или уже и раньше бывали? - Нет, впервые. - Говорят, чудеса творит, - прикинула сухощавая пани в старомодной шляпке с черной вуалью. - Если бы так, - игриво подмигнул старый. – Ведь – дозвольте вам доложить – в бромы да в обтирания я не ве-рю-с. В наше время, когда каждому столько доводится пережить – водичкою-с нервы не вылечишь… Тут нужно иное лечение… Иное! – постучал он костылем о пол. - Ведь теперь не только я, вы, пятый – двадцатый болен, теперь вся жизнь больна! Да-с. Не мы нервные – жизнь-с нервная… Ее и лечить надо. - Ну, это вы лишнее, - выступил Куница из-за аквариума. - Глянь, куда загнули… Душок от вас… - Какой душок-с? – покраснел старый. - А такой… Старорежимный… Ишь – жизнь ему теперешняя не нравится!.. Лечить ее нужно… - А по-вашему, нет? – запрыгал дед на костыле. – По-вашему, жизнь теперь нормальная-с? Да вы не наступайте на меня, не наступайте! Я не боюсь. Ведь я не о политике-с, не об экономике-с… Я об обычной жизни, о личной жизни, об обывательской… Да-с… А она не только ненормальная – она ужасная! Ужасная! Вы посмотрите вокруг… Во всех этих так называемых семьях… Ужас, ужас-с, дозвольте заверить вас… Все шиворот-навыворот, все вверх тормашками… Никто не знает, чего он хочет, никто не считается с иным мнением… Сходятся, разводятся... грызутся… Наскакивают один на другого, рвут один с другого… Каждый хочет заграбастать все, но вправду никто и ничего не хочет… Люди не уважают себя, не ценят своей жизни… Тьфу… тьфу… тьфу… - застучал он костылем к профессорскому кабинету и пропал за широкой дверью. - Ну, знаешь, - успокоясь, зевнул Куница, - с такими и сам захвораешь… Да и везет нам сегодня: то твой рецензент, то этот старый дурень… И все на жизнь жалуются. Оно и неудивительно: из общества их вытолкнуло, вот и киснут… Иван Семенович не ответил. Он втупился в аквариум и рассеянно следил, как плавали в мутной, рыжей воде маленькие красные рыбки. Они то останавливались недвижимо над самым дном своей стеклянной тюрьмы, широко – вроде давило их что-то – раскрывая свои роточки, то, лениво шевеля хвостиками, плыли вдоль стенок, глядя перед собой равнодушными, невидящими глазками. «Вот так и мы», - хотел сказать Иван Семенович и весь похолодел от этой коротенькой мысли. - От врача мы зайдем к Писаренко, - безапелляционно, даже и не допуская, что может Иван Семенович воспротивиться, сказал Куница. И только погодя добавил: - Друг он тебе, Ванька… Можно сказать, как брат… Он же и об отпуске тебе хлопочет… Иван Семенович хотел было решительно отказаться заходить к Писаренко, но, вспомнив об отпуске, промолчал… Глядя сквозь стекло в невыразительные круглые глаза облезлой рыбки, представил себя на берегу, у самых ленивых волн… И вроде отхлынуло море, а на берегу оказалась золотая рыбка. И спрашивает она: «А чего ты, товарищ Орловец, от жизни хочешь? Говори – все по-твоему будет…» Да Иван Семенович сам не знает… А если не знает, то как же может он сам, заведомо, строить свою жизнь? Вот же, и остается ему брать то, что само дается… Да разве только он такой… Все одинаковы… Вот хоть и Куница этот… Даром, что прыскает на всех, колупни его – такой, как и другие… - Ваша очередь, - посмотрела горничная на бумажку-талончик у Ивана Семеновича и открыла перед ним двери профессорского кабинета. Потому, что представлял Иван Семенович профессора старым-старым, с пухлой ласковой бородой, дедом, а навстречу ему поднялся из-за стола сухощавый, будто циркуль, выбритый и молодой – сразу почувствовал к нему какую-то даже враждебность и, не поклонившись, сел бочком подальше от стола. Все же голосом приятным, ровным, как густой осенний дождь, сказал профессор, что он непременно ждал сегодня Ивана Семеновича, что с ним договаривался о том товарищ Писаренко, что нельзя так запускать свои нервы, ибо нервы это все; и чем дальше низал спокойные и такие обычные слова, тем ближе становился он Ивану Семеновичу. И когда начал расспрашивать его обо всем и дотошно, над каждой мелочью останавливаясь, то отвечал ему охотно и искренне. Потом стоял голый среди комнаты, а профессор трогал его нежными и теплыми пальцами, водил по коже то чем-то острым, то чем-то холодным – и удивлялся, вздрагивая и трепеща, отчего и вправду раньше не начал он лечиться… - Ну-с, - сказал профессор, закончив осмотр и снова садясь за стол, - страшного у вас, конечно, ничего нет. Переутомление и неврастения… Но все же обратить на себя внимание нужно… Надо и подлечиться немного, и отдохнуть хорошо… Попутешествовать… В общем, изменить жизнь… - А вы считаете, что человек может изменить жизнь? - выступил в зеленый свет лампы наполовину одетый Иван Семенович. - По крайней мере, на какое-то время, - не понял его профессор и начал дотошно объяснять ему, как должен он жить и вести себя дальше. В конце концов дал ему кипу рецептов, свидетельство о том, что Ивану Семеновичу нужен срочный отдых, и сам провел его к двери. Уже на лестнице спросил Куница, что сказал врач Ивану Семеновичу, и когда отрубил тот коротко: «неврастения» - молчал с квартал, а далее начал к чему-то доказывать, что он, Куница, так и думал, но пусть же Иван Семенович не тревожится: все это не так страшно и сложно, как кажется… Наконец, тысячи людей теперь болеют этой самой неврастенией – и ничего. Да и болезнь ли это, он ей-богу не уверен… Просто переутомился человек, да и все. Ну, конечно, нервы тогда немного чувствительней… Вот и Ванек, глянь, какой нервный в последнее время стал… Сегодня с этими рассуждениями о какой-то личной жизни расстроился… Может, и на Куницу рассердился? А зря. Ей-богу, зря. Ведь он же ничего такого против Ваньки не имеет… А, конечно, ему немного досадно, что носится Ванек с этой самой – черт его батька знает какой – личной жизнью… Подумаешь – трагедия какая! Она, может, и правда не клеится теперь у большинства, некрасивая, неинтересная, что ли… Впрочем – наплюй. Не такое теперь время, чтобы слюни распускать, да. Пусть это уже другие, будущие поколения заботятся о том, а ихнему столько работы выпало, что ого! А главное – не понимает он, как это может Ванек изо всей жизни отделить какую-то частичку – это самое личное… Для Куницы жизнь вся неделима, он даже не может представить какие-то грани в ней… Иван Семенович слушал его невнимательно. Осознавал то, что не сумеет он пояснить, что именно волнует и беспокоит его. И это выливалось в какое-то гнетущее равнодушие… Ему было все равно, что думает о нем Куница, что будут думать и все другие, как и то, идти ли к Писаренко, не идти… Тот встретил их усталый и озабоченный. - Садитесь, садитесь, - толкнул он гостей на диван. – И простите – должен закончить статью… Я быстро, минут за десять, - бросил уже из-за стола, заваленного горою книжек и бумаг; скрипел быстренько пером, крепко стиснув зубы и всматриваясь куда-то в стену невидящим, как у тех рыбок в аквариуме, глазами. Иван Семенович какое-то время смотрел внимательно на низкий лоб, пораженный спокойным упорством, оно замечалось там в каждой морщине, потом окинул глазом комнату и почему-то подумал, что вряд ли придут в голову какие-то содержательные, хорошие мысли в этой обстановке. Маленькая комнатка, половину какой занимал большущий письменный стол, одиноким окном своим смотрелась в слепую стену соседнего каменного дома; из-за этого даже вечером, при электрическом освещении, казалось, что не выветривается здесь воздух – густой и горький, какой даже во рту оставляет привкус чего-то горьковатого и горелого. А может, это горчил синий табачный дым, сквозь какой едва виднелась под стенкой напротив небрежно заправленная кровать, видимо, такая же неудобная, как этот старый с лопнувшими пружинами диван, где сидел Иван Семенович. Комната поражала тем, что ее давно не убирали: что-то серое, смесь тени и пыли, лежало на всех вещах и мебели, расплывалось по стенам. Небольшой, в углу, шкаф не вмещал книжки, и они валялись всюду, даже под кроватью, уступая место только для беспорядочно раскиданных частей неприхотливого человеческого туалета… «Как же может он научить других хорошей и интересной жизни, - подумал Иван Семенович, - если сам довольствуется такой? А он же не только учит, он строит ее для других…» И, будто переубеждая кого-то, выразительно, словами уже, думал: «Нет, что ни говори, а и те мелочи, из каких складывается личная жизнь каждого, имеют большущее значение… Быт – непобедимая сила, которая часто диктует нам свою волю… Ведь как же может человек в быту своем скупой, бедный, неопрятный-неряшливый творить для других быт светлый, лучший, новый? Ведь будет творить он его по образу своему и подобию?..» - Ну, как ты, Иван? – закончив писать, выпрямился Писаренко. – Что сказал врач? - Неврастения. Сказал – обязательно оставить на время работу. - Ну, пойдешь в отпуск. А тебя есть кому заменить? - Звирятин, инженер. - Да хоть бы и не было кому, - встрял Куница, - лечиться ведь надо. Нервы – это такая сволочь, что распусти их, так потом не соберешь… - Так, так, - зевнул Писаренко. – Ты, Иван, с этим не шути… Возьмись лечиться, выполняй все, что врач наказывал. - Советует изменить жизнь… - И он туда же! – будто утка крыльями, махнул Куница руками и закрякал деланным смехом: - Чудеса – куда ни ступит Иван, всюду о жизни разговоры… О личной, - с кислой гримасой пояснил он Писаренко. – Не дает она покоя Ваньке… - Какая жизнь? – не уразумел Писаренко и с головы до ног смерил Ивана Семеновича внимательным взглядом. - Личная, - весело подмигнул Куница. - Да, личная, - сердито подтвердил Иван Семенович. Веселость Куницы и Писаренко колючий взгляд начинали раздражать его. Он оперся локтем о колени, переплел пальцы рук и, положив на них подбородок, отвечал Писаренко темным тяжелым взглядом. - Да, личная… Но я не понимаю, что тут смешного, - сверкнул глазами на Куницу. – Или же дивного, - на Писаренко. – Напротив, меня смешит и удивляет то, что принимают это у нас, как какую-то вроде запретную тему! Личная жизнь… хе! Говорить о ней, уделять ей внимание считается неестественным… - Да оно, конечно, не к лицу нам… - несмело начал Куница, пораженный слишком уверенным тоном Ивана Семеновича. - Не к лицу? – прошелся тот большими шагами по комнате. – Что не к лицу? Говорить о личной жизни или жить ею? Что? – остановился он перед Куницей да, не дожидаясь ответа, заволновался. – Чушь! Никто из нас не отрекался от личной жизни, да и зачем это делать? Наоборот, мне кажется, что в наших условиях, когда каждый имеет возможность развиваться свободно, личная жизнь каждого могла бы принять иные, лучшие формы, стать полнее, интереснее, содержательнее… Всякой! - Ну… а она? – коротко и сурово спросил Писаренко. - А она в большинстве случаев серая, убогая, однообразная… И очень часто нечистая, жалкая… - Так… А что же именно ты называешь личной жизнью? – еще холоднее спрашивал Писаренко. Он отошел к окну и смотрел оттуда на Ивана Семеновича так, будто стоял тот где-то далеко-далеко и трудно было его распознать. - Что ни назови – одинаково, - досадливо отмахнулся Иван Семенович. – То, что и ты… Все, что каждый из нас переживает отдельно и независимо от других… Все, что так или иначе внешне выявляясь, составляет мой личный – никому, кроме меня, не нужный и не интересный быт… О! Быт, - обрадовался найденной формуле. – Вот к нему-то приглядываясь и вижу, какой убогой и небрежной личной жизнью живет каждый из нас… И это болит, понимаешь ты, болит душа, - будто от зубной боли закрутил он головой. – Тут неувязка какая-то, расхождение… Как же так! Мы сообща строим для всех новый мир, хотим, чтобы была у всех светлая, вольная, хорошая жизнь, а каждый из нас терпит вокруг себя серость, скуку, грязь… Как же могу я для всех строить прекрасное, когда недостает мне силы или воли сотворить что-то более-менее пристойное для самого себя… Ты вот, например, - шагнул он к Писаренко. - Да, ты! Ты ходишь около искусства, какое, может, больше всего людям жизнь украшает, около эстетики, черт тебя возьми! А какой же красоте ты можешь научить людей, коли тебе безразлично, что живешь в такой берлоге, - повел он рукой по комнате. - Когда у тебя интересные, прекрасные, может, бессмертные книжки валяются рядом с грязным бельем… - Да это не только ты, - успокоил он Писаренко, что стоял, сложив руки на груди и закусив нижнюю губу. – Все мы одинаковы. Строим великую жизнь для всех, говорим о новом для всех быте, а неспособны построить и малую для себя, живем, будто на вокзале или на постоялом дворе… Так, только бы… Иван Семенович помолчал с минуту и, подумав, что теперь в самый раз хорошо бы выпить ему холодного пенистого пива, подступил к Кунице. - И все, как и ты, говорят, что нам и не к лицу об этом думать… Как не к лицу? Почему-то пускай все так и идет, так пускай и тянет каждый из нас в новую жизнь, в новый быт всю эту гадость, что на нас понарастала? Да из чего же, как не из тысячи тысяч маленьких отдельных бытов сложится один великий – новый? А? Ты же не забывай и того, что на нас глядя, учатся другие, молодые… А чему же мы научим их своим примером?.. И, подмечая, что начинает говорить словами Сквирского, сам удивляясь, что так запали ему мысли этого всегда бывшего под хмельком инженера, печалился вслух о большом преступлении, о грехе – не строить свою жизнь, а беспощадно кидаться в ее безостановочный, шальной поток. А как раз это и можно сказать о каждом из них… Все они живут случайным тем, что легче дается, часто им не нужным и враждебным… Вот хоть и в любви, например, в этом наисложнейшем и наиинтимнейшем проявлении индивидуальной жизни, какое не меньше других факторов влияет на формы быта… И вроде перехватило ему горло, замолчал и дышал тяжело и взволнованно. Серая тишина расплывалась по комнате. Слышно было лишь, как поскрипывают тихо башмаки Ивана Семеновича да чей-то приглушенный голос за стенкой напевает с надрывом под бреньканье гитары: Сыграйте мне паж-жалуйста разлуку, Знать, милую другую он нашел… - Тэк-с, - будто проснулся Писаренко. - Поговорили… И, глядя себе под ноги, промолвил жестко и зло: - А ты правда-таки больной… Да только ошибся профессор: не тот в тебе недуг… - Кончай, - опустил тяжелые, набрякшие веки Иван Семенович и, будто ныряя куда-то глубоко, устало опустился на продавленный диван рядом с Куницей. - Обмещаниваешься, - спокойно проговорил Писаренко и, как после допроса, начал сгребать какие-то бумаги на столе. - Ну, вот… - поймал себя за левый ус Куница, и, скосив глаза, пристально разглядывал его рыжий кончик. Перевод с украинского Петра Чалого.
|
|
СЛАВЯНСТВО |
|
Славянство - форум славянских культурГл. редактор Лидия Сычева Редактор Вячеслав Румянцев |
