|
|
Евген Плужник. Недуг |
|
2019 г. |
Форум славянских культур |
|
ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР |
|
|
|
Евген ПЛУЖНИКНедугРоманVIIПод вечер, лежа в своей комнате, наблюдал Иван Семенович, как тают в серых потемках вверху тоненькие струйки табачного дыма. Пришел Куница. Протиснувшись бочком к двери, он плотно их притворил, будто боясь, что подслушает или подглядит кто-то, и на цыпочках приблизился к Ивану Семеновичу. - Ты еще дома? – почему-то шепотом обрадовался он, вроде не договаривались они, что Иван Семенович будет ждать его. - А я, Ванька, нарочно раньше пришел, - посидим, поговорим… И, сев на краешек дивана, помолчал. - У меня, можно сказать, проектец есть… К врачу нам в восемь, вот же имеем, - глянул он на циферблат, - часа два… Так мы с тобой немножко расслабимся, а? По городу пройдемся, за пивком посидим… Ты же давно, наверное, не гулял, или как там сказать… Ну не ходил по городу без дела, так себе… - Давно, - хотел припомнить Иван Семенович и не смог; выходило, вроде никогда не прогуливался он… Все спешил по каким-то делам, все бежал озабоченный… Разве что в последние дни, как побывал в опере… - неспокойно зашевелился он на диване. Всякий раз, когда течение привычных мыслей останавливали на миг воспоминания обо всем, что случилось с ним после того вечера, окутывало Ивана Семеновича неприятное, ему самому непонятное чувство. Ворвалось в его жизнь что-то новое, сложное, а главное – совсем ему ненужное, а что такое – хотел и боялся понять Иван Семенович. Вроде двоился он здесь, вроде сидело в нем два Ивана Семеновича, разные, да и враждебные. Один – уравновешенный, тот, естественно, товарищ Орловец, к какому все и он сам привыкли, - пытался взвесить все, распутать клубок этих минувших дней: слово за словом восстанавливал он в памяти встречи и разговоры, брал во внимание каждый жест, всякую мелочь, разглядывая себя самого зорко и иронично – и, казалось, уже находил причины, уже не мог сложить все в одно коротенькое простое слово… И внезапно выныривал из-за первого другой Иван Семенович, растерянный и обессиленный, пугался того, еще не сказанного слова – и путал мысли, воспоминания, а рот кривил болезненной улыбкой. - Чего же ты посмеиваешься? – ткнулся к нему Куница. - Тут, Ванька, ничего смешного нет… - и сразу добавил веселее. - А ты не печалься! Мы еще погуляем с тобой… Вот побываешь где-то на курорте, нервы подлечишь, отдохнешь… И, видно, не зная, что еще сказать, расстегивал и застегивал пуговицы на кургузом своем пиджаке. - Да… мне бы отдохнуть… - помечтал Иван Семенович и заволновался, кидая горячим шепотом: - Я-таки хворый, наверное, Куница… Видимо, больной-таки… Вот, понимаешь, нужно мне сейчас многое чего обдумать… Пережить… Наконец как-то взбодриться… А не могу. Не могу, Куница… Оттого что такая во мне усталость… такая усталость… - не закончил он и, соскочив с дивана, выпрямился перед Куницей. - Вот как! – поднялся тот. – Так чего же ты молчал до сих пор, остолоп ты перворядный! Сколько лет – а хоть бы слово тебе! Ну, да ничего, Ванька! Это не страшное – это нервы. И топтался возле него, подавая тяжелую, солдатским сукном крытую бекешу. Когда вышли на крыльцо, сумерки затопили подворье, а вместе с ними ширилась предвечерняя мягкая зимняя тишина. Высокие здания управленческого двора вырастали из густых теней от земли, и очертания их тонули вверху, в сивом тумане, а еще выше над ними покуда виднелись острые иглы заводских труб, что лениво коптили тучи рыжим дымом. Завод дышал тихо и глубоко, и казалось – с каждым вздохом его веет из-за управления ласковым спокойным теплом вместе с запахами железа и угля. Диким и невозможным показалось Ивану Семеновичу покинуть хотя бы и на время эту певучую махину, такую могучую, как, впрочем, и покорную. За какой-то небольшой миг, в несколько шагов, уйма воспоминаний последних лет мелькнула перед ним, полных борьбы с этим великаном, - и такими мелкими, такими никчемными увиделись ему его недавние заботы, волнения, переживания!.. Даже смешно, что принимает он все это близко к сердцу, все то, случайное, что на какую-то неделю – другую вмешалось в его жизнь. Иван Семенович взял Куницу под руку и, ступая ровно и пружинисто, говоря, как не хочется ему расставаться с заводом, за что пойдет он на это, ведь ему правда-таки нужно немного передохнуть. Куница с Писаренко хорошо придумали, что решили выгнать его в свет – новое место, иные люди, все это успокоит его… А главное – люди… Он так истосковался по ним, - ведь кого же, впрочем, видит он сейчас? Немногих товарищей, вот Куницу, например, каких давно хорошо знает и с кем мало общается, разве что по работе, да нескольких ближайших сотрудников: инженер Звирятин, инженер Сквирский… И, посмеиваясь, живо рассказал Кунице об этих помощниках своих, о своих с ними – не говоря, где – неслужебных встречах, беседах и, уже волнуясь, - о смешной философии каждого из них, да о том, как он, Иван Семенович, их понимает, как к ним относится… Да чем задорнее нападал на них, то все больше казалось, что обороняется; терял уверенность, путался в словах и в конце концов замолчал, смущенный и растерянный. Куница молча посапывал носом и как-то искоса поглядывал иногда на Ивана Семеновича. После паузы промолвил, будто отчитал: - Людей искать - не зло, Ванька. Людей искать и можно, и нужно. Да коль будешь искать таких, как твои спецы, - то наплюй… Не люди это, Ванька, а людишки… Так, шушера всякая… Недобитки. А что философия ихняя, - как-то прогнусавил он презрительно, - так цена ей известная. Она от ставки-оклада зависит. Отмени им персональные да премиальные, да нагрузочные, да тантьемное вознаграждение, да еще черт его батька знает что, - а дай каждому рублей по пятьдесят в месяц – так, будь уверен, по-другому запоют. И, выплюнув окурок, первым полез в трамвай. «Все они такие, – подумал Иван Семенович, сраженный спокойным презрением, что слышалось в куницынском голосе. - И Куница, и Звирятин, и этот длинноногий Сквирский, и другие… У каждого из них есть что-то свое, а главное – уверенность в этом своем, уверенность в своей правде… Потому-то так легко и отмахиваются они от чужого…» И чем дальше от пригорода нес его грохотливый вагон трамвая, то все теплее окутывала его жалость к самому себе, что не умел он так, как другие, просто и спокойно подойти ко всякому новому факту или явлению, как-то по-своему понять его и оценить… Вот и теперь, эту последнюю неделю, мечется он беспорядочно в тех новых чувствах и мыслях, что надвинулись на него, и не может сказать – даже самому себе – что принимает он, что отбрасывает… - Знаешь что, Ванька, - сокровенно доверил ему Куница, когда замаячили за промерзлыми окнами вагона огни больших центральных улиц, - чем мерзнуть, гуляя на морозе, зайдем лучше в пивную… И уют, и музыка… А? - Пошли, - покорно подался к выходу Иван Семенович. - Товарищеский ты человек, Ванька, - догнал его Куница, - люблю я тебя за это – никогда не отказываешься… А в пивной ты, наверное, давно был, если и в самом деле бывал? - Бывал… Раза два, в нэп… - Мало, мало, Ванька! Так и нэпа не увидишь… Вправду нелюдимо живешь, схимником-монахом… Потому-то и цепляются всякие мысли… Да… И только скажу я тебе, Ванька: наплюй на философию! Ей-богу! Жизнь, браток, есть жизнь и никакой философии не требует. Работа – да! Вот мы сейчас и поработаем с тобой, а? – свернул он к золотым окнам большой пивной. Там было почти пустынно. Только у столиков по углам виднелись какие-то молчаливые, задумчивые посетители; где кто, казалось, дремал, склонив голову, другие покачивались в такт какой-то скорбной мелодии, ее наигрывал на пианино как скелет худой, бритый дед в длинном сюртуке. Когда закончил играть, расползлась по пивной какая-то липкая тишина, а из-за дверей другой комнаты донесся голосистый женский смех и пьяные выкрики; видимо, сидела там веселая компания, которой не требовались свидетели их веселья. - А капернаумчик-то грустный попался нам, - промолвил Куница, осматриваясь вокруг. – А впрочем – пустое, Ванька, веселье, как и все другое, человек в самом себе носит, - подмигнул он неведомо кому, спивая с кружки густую живую пену. - Скажи мне, Куница, - после долгой паузы проговорил Иван Семенович, глядя на «Девятый вал» Айвазовского, - скажи мне, Куница, не кажется ли тебе жизнь нудной? - Нудной? – не донес Куница бокал ко рту. – То есть, как нудной? Не понимаю… - Ну, как бы тебе сказать… Что вот могла бы она быть куда интереснее… Слаженней… Куница как-то напуганно бросил взгляд вокруг, будто боясь, чтобы не услышал кто-то Ивана Семеновича, и зашипел, захлебываясь удивлением и негодованием: - Да ты в своем уме, а? В уме ли ты, спрашиваю тебя! Да ты понимаешь, что ты болтаешь? И когда? Когда? Сейчас, когда строительство… Теперь, когда… Ну, что ты скажешь? – В каком-то отчаянии умолк он на минутку, а дальше гневом полыхнули его глаза: - Да как же ты смеешь такое говорить! Ты! Ты! – дергал он товарища за тяжелую полу бекеши. Иван Семенович побледнел, и сам как-то весь задергался мелко и нервно. - Да погоди, погоди… - всполошился он. – Ты не про то… Ты не понял меня… Я не о жизни вообще… Нет. Я про личную… Про личную, - срывался его голос на высокой и звонкой ноте. - Про личную? – устало переспросил Куница и отвернулся. Иван Семенович схватил бокал и жадно глотал холодное горьковатое пиво. Потом откинулся на спинку стула и зажмурился. - Ты не понял меня, Куница, - уже спокойнее, но печально начал он, когда снова забарабанил дед. - Я о личной жизни говорил. О твоей, моей, например. Что бедная она какая-то, неяркая…Что могла бы она в наше время быть иной… - Глупости! – отрубил собеседник. Да и что ты называешь личной жизнью? По-моему, браток, вся жизнь – это мое личное… А, по-твоему же, как? Есть, говоришь, общественная жизнь, а, окромя ее, моя? Что же это? Семья? Гнездышко? Тьфу! – сплюнул он на посыпанный опилками пол. – Я, голубчик мой, не из интеллигентов, как тебе известно, в гимназии не обучался… Наука моя на заводе да на фронте… Да… Так делить жизнь не научился… Все мое! Понимаешь? - Не то… Ай, не то!.. – отмахнулся Иван Семенович. – О разном говорим… В это время дверь комнаты-боковушки открылась, и оттуда, громко смеясь, выбежала высокая грудастая женщина; за ней мелко семенил маленький патлатый человечек. - Мюфке! – невольно позвал Иван Семенович. Человечик крутнулся и, радостно потирая ручки, подбежал к их столику. - Какая неожиданная встреча! Какой приятный случай! – запищал он, припадая к плечу Ивана Семеновича. - Ах, какой приятный случай, товарищ Орловец! И уже устроясь у их столика, выливая свое пьяное умиление короткими вскриками, улыбками и подмигиваниями. - Что вы там сели, Ля-Бемоль! – позвала от буфета грудастая женщина. – Идите, расплатитесь! - Я потом, Аделиночка! Я после. Вы же видите, что я встретил своих наилучших приятелей. Женщина пробурчала что-то себе под нос и проплыла назад в боковушку. - У… сволочь! – кивнул ей вслед головой Мюфке, густо посыпал воротник своего пальто белой перхотью с волос. - Эх, друзья мои, как они все мне опротивели, - поведал в отчаянии. - Все эти певички, дирижеры, партитуры… У-у… - стиснул он свои маленькие кулачки. - Ну, какой из меня музыкальный критик, я вас спрашиваю? Да я, может, разбираюсь в музыке не больше, как эта бутылка… Да, может, прекраснейшая для меня музыка – этот лысый дед. А вот должен… Должен морочить себя и других… Должен, чтобы жить, понимаете, - чтобы жить, черт бы ее забрал, такую жизнь! Он налил пиво в Куницын стакан и выпил. - Не удивляйтесь, - сказал. - Иногда припечет так, что и с чужими заговоришь… А мы же с товарищем Орловцем не впервые видимся… Помните нашу ночную беседу с инженером Сквирским? – повернулся он к Ивану Семеновичу и зашелся мелким смехом, стуча зубами о край бокала. - Разве это было так смешно? – насупился Иван Семенович, избегая удивленного взгляда Куницы. - Разумеется, дорогой товарищ, разумеется… Ах, какой это чудак – инженер Сквирский, ах, какой это чудак! О, какая блестящая его теория, какая потрясающая мудрость! Каждый человек, - карикатурно подражал он инженеру, - должен сознательно созидать свою личную жизнь! Созидать! Хе-хе-хе… День ото дня сознавать… - Да что же в этом смешного! – вызверился Иван Семенович и добавил тихо: - Так вы не соглашаетесь, что нужно самому строить свою жизнь, а не идти у нее на поводу? - Соглашаюсь, дорогой товарищу Орловец! Разве можно с этим не согласиться? Конечно, должен человек создавать сам свою жизнь. Должен! Но может ли? – впился он глазами в Куницу. – Может ли, я вас спрашиваю, товарищу Куница! - А ну вас к черту! – бросил тот в покривившееся лицо рецензента. – Терпеть не могу такого! Сам не в состоянии так-сяк в жизни устроиться, ведь безвольный, никчемный, сопляк какой-то, простите, а потом и делает с этого чуть не всемирную трагедию! - Ах, так, дорогой товарищу Куница? Та-ак? – заскрипел стулом рецензент, взвился, бледный, в гневе на обиженного ребенка походя. – Так вы думаете, что, как создаете вы всякие самолеты да Днепростали, так вы уже все можете? Да? Так чего же тогда в личной жизни каждого из вас гниль, пакость, плесень? А? Ну, говорите, говорите! – наступил он на него. - Тьфу… - вместо отповеди сплюнул Куница. – Не верещите! Мюфке враз успокоился и, сев, забарабанил пальцами по столу. И, помолчав, иным уже тоном, будто жалуясь, сказал: - Созидать жизнь! Эх, Мюфке, Мюфке, поздно тебе строить жизнь… Да человеку всегда поздно создавать ее… Потому как пока дойдет ему это в сознание – жизнь прожита. - Он усмехнулся ласково и как-то по-детски. – Я вам расскажу одну коротенькую историйку. Так бы сказать, иллюстрацию к науке инженера Сквирского… - Был у нас в местечке – давно это, еще до войны, проживал такой себе Кацельман… Ну Кацельман, как Кацельман, жил себе, как и все жили… То продаст что-то, то купит, а то и просто не евши неделю какую-то посидит… И была у Кацельмана идея… Такая, как у инженера Сквирского, приблизительно… «Из-за чего в большинстве случаев люди несчастливы? – спрашивает, бывало. – Смотришь, бьется, бьется человек, и за то возьмется, и за то ухватится – и все не счастит ему, все не получается, все из рук валится?» «А потому, - отвечает, - что за все берется, не одного придерживается. А если б выбрал что-то для себя наиподходящее да и стал бы на том – куда-а». Ну-с, помер старый Кацельман – и оставил наследство сыну в тысячу рублей. А тут как раз мельника местечковый помещик нанимает. Надоумливают люди молодому Кацельману: «Бери в аренду мельницу. Кому же как не тебе это сделать: имеешь тысячу – будешь иметь десять». «Нет, говорит, не могу, отец мой учил меня, что должен человек браться только за то, что ему наиподходящее… А я еще не знаю, подходит ли мне мельница… Должен разглядеть…» И живет он на готовом месяц, живет другой, все рассматривает, да расспрашивает, подходит ли это дело для него – мельничное. Советуют ему лес рубить – то же самое: «Должен себя проверить, лежит ли мое сердце к этому делу, ждет ли удача». Подворачивается земля – он то же поет… И так все разглядывал да примерялся, пока не растаяла та отцова тысяча… Крутился, крутился – да и пошел приказчиком на ту самую мельницу, где мог хозяином быть. И уже после сказал людям: «Осмотрелся теперь, так вижу – как раз на мельнице мне хозяйствовать. Да вот – ни черта нет силы в аренду взять»… Вот так и созидал свою жизнь Кацельманов сынок… - Потому как дурень был, - подтвердил Куница, вытаскивая деньги. - Вставай, Ванька, время нам идти – кажется, очередь твоя близко. - Это же где? – удивился рецензент. - К врачу надо ему, - ответил неохотно Куница. - К врачу? Дело хорошее, - похвалил почему-то Мюфке и добавил еле слышно: - Всем бы нам к врачу не помешало… Перевод с украинского Петра Чалого.
|
|
СЛАВЯНСТВО |
|
Славянство - форум славянских культурГл. редактор Лидия Сычева Редактор Вячеслав Румянцев |
