|
|
Евген Плужник. Недуг |
|
2019 г. |
Форум славянских культур |
|
ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР |
|
|
|
Евген ПЛУЖНИКНедугРоманVIРовные, как один, строки, написанные рукой Звирятина, впечатляли Ивана Семеновича. Вроде впервые за столько лет сотрудничества увидел, как пишет этот аккуратный и всегда уравновешенный специалист. Перелистывал Иван Семенович страницы документа, не вчитываясь в него, а только присматриваясь к большим округлым буквам; веяло от них покоем и какой-то чистой уверенностью. Так писать мог только человек, вправду спокойный и уверенный, человек, сведущий о своей важности и непогрешимости. Таким и явился ему на миг Звирятин, склонившийся над столом, над бумагами, даже не Звирятин, а только пухлые его, с перстнями на пальцах, руки да высокий белый лоб, перерезанный глубокой морщиной от переносицы. «Разумный, черт», - в сердцах отчего-то подумал Иван Семенович и, отложив бумаги, поднялся и нервно прошелся по кабинету. Воспоминание о Звирятине, о неожиданной вчерашней встрече с ним на вечере у Завадской до конца развеяло деловой настрой. С неприятным чувством вошел он сегодня в канцелярию, зная, что не миновать ему встречи с обоими своими помощниками, и догадываясь, как тяжело будет ему в их присутствии после всего того, что вчера случилось. Он не знал, как теперь держаться с ними, какой тон взять в разговоре, и это беспокоило его, не давало сосредоточиться. Ему казалось, что вчерашний вечер положил конец их прежним отношениям, что вынуждены они теперь избрать какие-то иные формы, и раздражался, понимая, что не по его воле меняются эти связи. Иван Семенович подошел к окну и, глядя, как тают в сером небе заводские дымы, думал вяло о том, что наступают какие-то сложные перемены в его жизни, входят в его дни новые, до сих пор незнакомые люди, охватывают новые мысли, а он бессилен остановить их, да и не знает, желал ли останавливать. Скрипнула дверь, и в кабинет вошел тихой походкой Звирятин. - Добрый день, - протянул он руку Ивану Семеновичу и пытливо глянул на него, низко склоняя голову, - я по поводу докладной записки своей, - кинул он по-деловому. Этот взгляд и сам тон обеспокоили Ивана Семеновича. Чувствовалась в нем неуверенность, будто Звирятин не знал, что будет дальше, и низким поклоном полагался на волю Ивана Семеновича. Свысока смотрел тот на протянутую руку, чувствуя, как наливается его взгляд злорадством. «Ага, испугался! – хотелось ему бросить в этот широкий затылок, поросший редкими, странно зачесанными волосами. – Это ты там, среди тех господ, такой смелый да остроумный, а тут…» И сразу, перехватив взгляд Звирятина, насмешливый да вызывающий, пожал ему руку и виновато скосил глаза на исписанные листы на столе. - Доклад? Да-да… Но я же еще не прочитал его, не обдумал… - Ай-ай-ай… - выпрямился Звирятин, все еще держа его руку. - Ай-ай-ай, многоуважаемый! Нехорошо… Не годится… И, уже посмеиваясь, во весь баритон пропел: - Не скоро мы так новый мир построим! Не скоро, многоуважаемый! Что же с вашей работоспособностью случилось? Утрата на семьдесят пять процентов? А? Нервочки, наверное? Ох, эта панская болезнь! - Подождите, я сейчас, - вырвал, наконец, руку Иван Семенович и, сев к столу, взялся читать. - Бросьте, - махнул рукой Звирятин. – Все равно сегодня не успеем. Я уже домой пойду, - добавил он, вместо того сам устроился на широком кожаном диване. – А нервочки вам полечить следует, многоуважаемый. С нервами у вас непорядок. Вот как всполошили нас вчера, - зашелся он рассыпчатым сытым смехом. – Иеронимушка Трехсвятский, наверное, заболеет с испуга. Да-с… Анекдотец. Как это, как вы провозгласили? «Пролетарий может или ненавидеть буржуйку, или же… - сильно, сильно у вас все это вышло, многоуважаемый! – или же презирать ее!» Хе-хе-хе… Это на девятом-то году революции! - Что же тут смешного? – уставился Иван Семенович глазами в чернильницу, сам почувствовал, что не те слова произнес, а иных подобрать не смог. - Слишком идеально, многоуважаемый, потому и смешно! Фактам не соответствует. Слишком у вас все это просто выходит. Если говорите, пролетарий и буржуйка – классовые враги, вот же и никакой любви быть между ними не может. Но бывает же, я сам могу назвать вам сколько примеров. Есть, да что там, - лениво зевнул он, закуривая. - Припомните русскую пословицу: «Любовь зла, полюбишь и козла», по-моему, это не абы какой вывод векового народного знания в делах любви. Так-то, многоуважаемый, - поднялся он и прошелся по кабинету. – Да из-за чего, позвольте спросить вас, не могут любить друг друга люди разных классов? Не потому же, конечно, что имеют они – целиком природно – разные вкусы, привычки, обычаи, симпатии… Вы же не станете возражать, что очень часто влюбляются особы разных, даже противоположных характеров… О, конечно, вы скажете, что в случае «пролетарий – буржуйка» влияет большая сила, нежели разность характеров, - несходство с молоком матери впитанной идеологии… Ну, конечно! Как же без идеологии… Но, извиняйте, не понимаю и, конечно, никогда не пойму, почему влюбленные с разными характерами могут так-сяк приноравливаться друг к дружке, а с разными идеологиями – нет? Почему вы считаете, что для них процесс взаимного приспособления есть невозможный? Конечно, он может быть очень сложным, болезненным и продолжительным, это так. Ясно также, что между такими влюбленными протекает некоторое время какая-то духовная, что ли, борьба, пока каждый из них немного поступится своим: достигнут они какой-то минимальной гармонии. Соглашаюсь и с этим. Но все же это не отвергает саму возможность этого процесса, иногда тот или иной результат его… - Да нет… Вы не так все это… - задумчиво перебил его Иван Семенович. – Такие люди просто не могут иметь нужды приспосабливаться друг к другу… - Как-то? – остановился среди кабинета Звирятин. – Ага, понимаю! Вы хотите сказать, что их ничто не побуждает приноравливаться? То есть их просто не влечет одного к другому? Так? Ну, многоуважаемый, это вы далеко хватили! Это уже просто абсурд, простите! Договориться до такого, что кто-то, с какой-то особенной пролетарской породой своей, никогда и никак не может почувствовать полового влечения к какой-то женщине только потому, что она буржуйка! Чепуха, многоуважаемый, чепуха! Голос крови не принимает в расчет классовую идеологию, да-с! И сев на угол стола близ Ивана Семеновича, продолжал спокойнее: - Ну, рассмотрим такой конкретный случай… Но целиком открыто… Я – буржуй, - иронично поклонился он, - впрочем, прошу, буржуй, как бы сказать, лояльный, вы – пролетарий. Разные идеологии, идеалы и так далее, и так далее… Однако же это не мешает нам обоим желать одну и ту же самую женщину-буржуйку – Завадскую. Иван Семенович как-то невразумительно фыркнул, вроде защекотало ему где-то глубоко в горле, и, попытавшись встать, обессиленно откинулся в кресле, вытянув платочек, начал старательно и методично обтирать вспотевший лоб. Какая-то зеленоватая бледность залила ему лицо. - Пустое, - облизал он пересохшие губы, - и совсем не остроумно. Звирятин всматривался в него с интересом, выпуская кольцами синий табачный дым. Чувство отвращения или неприятной жалости шевельнуло ему уголки губ. - Смешной вы, многоуважаемый, - подернул плечами он. – Что же я сказал такого, чтобы вот так оскорбляться? Это же факт. Факт же, а? Признайтесь, что тянет вас к Завадской, а? – склонился он к Ивану Семеновичу, и лицо его стало суровым. – Вот то-то же и оно! Не выручила и идеология, - рассыпался он мелким, хриплым, как рычание, смехом. – Эх, вы! Многоуважаемый! - Допустим, - лизнул губы Иван Семенович, - допустим, что меня и вправду тянет к Завадской… Ну, вот как к женщине… - То есть вы желаете ее? – выкрикнул зло Звирятин. - Ну, хочу… То есть, допустим, что я ее хочу как женщину… Да… Но это же вовсе не значит, что я могу ее любить?.. - А что это значит – любить? – оперся обеими руками о стол Звирятин и сверлил взглядом глаза Ивана Семеновича. - Любить? Ну, как бы вам это сказать… - промямлил тот, щелкая пальцами. – Ну, да просто, я не желаю всегда быть с ней, что-то вместе делать, что-то строить, чего-то добиваться… - Не можете? – скривился Звирятин. – А представьте, что влечет к ней все сильней, куда сильней, чем сейчас, - тогда, наверное, а, сможете? Представьте, что вас так тянет к ней, из всех женщин только она есть на белом свете? А? Может, тогда и захочется вам как-то приблизиться к ней, стать ей родным, понимать ее… Примениться к ней, а? Нет, вы вообразите только, что палит вас страстно, что в мыслях ваших… А! – махнул он рукой и отвернулся от Ивана Семеновича. Тиканье настенных часов подчеркивало тяжелую напряженную паузу. - Ну и заговорился я с вами! – сразу засобирался Звирятин, взяв портфель с дивана. – То-то и оно, как интересна тема - любовь, - усмехнулся он уже у двери и другим тоном добавил: - Так-то, многоуважаемый! Жизнь – не танцкласс, ей нельзя наиграть – два шага вправо, два шага влево… Мое почтение! Лишь захлопнулась за Звирятиным дверь, Иван Семенович откинулся на спинку кресла и с облегчением вздохнул полной грудью. Чувствовал, вроде спадает с его плеч страшенная тяжесть и теплом невыразимой усталости окутывает все тело. Отчего так волнуют его последнее время разговоры с этим самодовольным, самовлюбленным мещанином? А главное, как взялся этот немного насмешливый, а, в общем-то, панибратский тон?.. Ведь никогда Иван Семенович не был близок к этим звирятиным, никогда им и его мыслями не интересовался, да и тот относился к Ивану Семеновичу целиком безразлично, касаясь в беседах дел только официальных. Что же сталось теперь такое, что начал он путаться в жизни Ивана Семеновича, мешать его мыслям, да еще и поучать его? Злое, неприязненное чувство к Звирятину залило Ивана Семеновича, завихрило сотней едких, острых слов и вдруг затихло невысказанной думой: а не завидует ли он этому самодовольному Звирятину? - Войдите! – будто проснулся Иван Семенович, когда в дверь постучали, с приятной улыбкой встретил Куницу. - Вот хорошо, что ты сам! – отозвался тот, падая в кресло напротив стола. – Ведь я, Ванька, с делом приватным… Можно сказать, с дипломатической миссией… Подожди, мать честна, - ответил он на удивленный взгляд товарища. – Дай, отдохну… Спешил очень, боялся, что ты уедешь в управление… Да… Он вытер рукавом вспотевший лоб и неспокойно зашевелился в кресле. - Дело-то, Ванька, деликатное… Ну, а ты же знаешь, какой из меня дипломат… Так ты той, не сердись… Да-а… Тут не только я, а все, вот Писаренко первый… Все мы, Ванечка, тревожимся о тебе…Старые товарищи, знаешь… А много ли нас таких? А? И, почувствовав, что путается, рассердился и давай бегать по кабинету. - К черту с вашей дипломатией! – крикнул он кому-то в угол за шкафом на книжки. – К трем чертям! Что он, малый ребенок, что я должен с ним сюсюкаться? Хе! – остановился он наконец перед сбитым с толку Иваном Семеновичем. – Хватит дурня строить! Понял? Где это видано: переутомленный, еле на ногах держишься – и молчишь? Чужие замечать стали, а ты друзьям своим хоть бы словечко? Хватит, Ванька, хватит! Сегодня же к врачу! Понял? Сегодня же. Сейчас. Немедленно. Фу-у, - снова сел он в кресло. - Теперь можно и спокойнее. Дай только закурю. Иван Семенович видел, как дрожат его руки, когда зажигал спичку, как ходят на щеках желваки, и почувствовал, как дорог и вправду близок ему этот смешной нескладень, что так беспокоится о нем. Старый товарищ, он, значит, заметил, что с Иваном Семеновичем не все ладно… Но что же, действительно? – неприятно скривился Иван Семенович. – Правда, что случилось с ним, что уже и другие обращают на него внимание?.. Ну, возможно, стал он нервней, чем был раньше, переутомился немного… Так это же естественно: сколько лет, как та машина, день в день… Да и кому какое до этого дело? Ведь он, Иван Семенович, не трогает никого из них, так чего же лезут все они к нему со своими заботами, советами, наставлениями… - Черт знает, что! – ругнулся он в голос и неприязненно поглядел на Куницу. – Что это за комедия, наконец! – вызверился он на того. – Выскочил, как Пилип из конопли! «Хворый!» «Друзья!» «Лекарь!» Ты еще б истерику закатил! - Ванька! – пораженно протянул Куница и захлебнулся табачным дымом, - Ва-анька! – прохрипел он, зайдясь горьким кашлем. – Ну вот, - развел руками, - вот тебе и деликатное дело! Но ты не сердись, ты выслушай меня, Ванька… А что Пилип из конопли, то правда! Ну, что ж, не умею! Мне и Писаренко наказывал: «Ты же смотри, - говорит, - деликатненько все, с подготовкой». Когда же не умею… Он замолчал и кротко приклонился к Ивану Семеновичу. Тот смотрел куда-то сквозь окно, и, казалось, не слышал Куницу, может, даже забыл о нем. - Эх, Ванька, друг ты мой и товарищ… - вздохнул тот и придвинулся еще ближе. – Ты не сердись, ты выслушай меня, идиота… А что волнуюсь я и тебя взволновал, так люблю же я тебя, Ванька… И болею за тебя… Да… А дело, браток, совсем, можно сказать, глупое… Ей-богу… - А именно? – холодно спросил Иван Семенович. - А вот я его и выложу тебе своими словами. Да-а… Дело в том, Ванька, что последнее время ты чем дальше, то все горше выглядишь… Ты, может, этого и не замечаешь, а со стороны ведь виднее. Особенно нам, твоим друзьям, что любят тебя и волнуются за тебя… А не побеспокойся о тебе, так ты сам и пальцем не шелохнешься о себе… Мы тебя знаем! Как ты предан работе… Камень, можно сказать. Но человек же не машина, да и та, сам знаешь, ремонта требует… - Да ты проще. По-вашему, я больной, получается? - Не хворый, Ванька, нет, а переутомленный. Где уж, с семнадцатого года и не присел, можно сказать. Революция, войны, теперь сколько лет, как та муха в укропе, крутишься… Никаких сил не хватит! Вот и надо, чтобы ты поберег себя, понимаешь? Чтобы отдохнул то есть… А, Ванька? Как ты думаешь? Кинуть все на какое-то время: завод, нас, все… Поехать в село, например… А? Или на море… Волны там всякие, ветры… А ты себе на песочке греешься… - К морю? – тихо переспросил Иван Семенович и сразу почувствовал, как несет его куда-то далеко отсюда, из этой комнаты, от Куницы, знакомых, от размеренных дней, от людей… - К морю? – прошептал он. – Да, к морю я поехал бы… - Вот видишь! – вскрикнул Куница. – А ты сердился на меня! Эх, ты… Ванька! – хлопнул он его по плечу. – Ну а теперь конкретно. Отодвигать дело не к чему, нужно все это быстрее. Пойдем мы с тобой к врачу, расспросим, куда, что, как – и айда. Мы, брат, уже и с врачом договорились, с самым наизнающим профессором! Да! Он сегодня и ждет тебя. Вечером, часу в восьмом… Хорошо? - Хорошо, - кисло усмехнулся Иван Семенович. Перевод с украинского Петра Чалого.
|
|
СЛАВЯНСТВО |
|
Славянство - форум славянских культурГл. редактор Лидия Сычева Редактор Вячеслав Румянцев |
