|
|
Евген Плужник. Недуг |
|
2019 г. |
Форум славянских культур |
|
ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР |
|
|
|
Евген ПЛУЖНИКНедугРоманIIТо ли неслыханная музыка как-то по-иному настроила его нервы, привыкли к уверенному, монотонному ритму деловых, даже в охвате своем размеренных дней; то ли воспоминания, которые, зароившись вокруг Завадской, слились потом с широкими, как и все ночное, невыразимыми думами, - и все вырастал на столике возле кровати ворох окурков, все жестче становилась под утро горячая подушка. Когда означились окна мутными синими пятнами, Иван Семенович уверился ждать сна; не зажигая свет, он оделся и на цыпочках, чтобы не разбудить кого, вышел на крыльцо. Позднее зимнее утро только занималось. На восходе, за темными кубами заводских строений, ширилась помалу узкая волнистая синяя лента, а вверху, над головой Ивана Семеновича, небо было по-ночному серое, укрытое грубым ровным пластом тяжелых снежных туч. Вдали на западе они ложились все ниже; там, где на холме маячили невыразительные контуры города, тучи разливались черной массой. Веял оттуда звонкий, пахнущий близким снегом ветер. Иван Семенович расстегнул бекешу и снял шапку, на полную грудь вдыхая утреннюю свежесть. С бессонницы тело будто пьянило; в голове звонило ровно и постоянно. Иван Семенович взял в руки чистый пухлый снег, что тяжелыми кистями висел на ветках сирени вокруг крыльца, и приложил его к горячему лбу; резкий нервный холодок сбегал волнышками на плечи и приятно ласкал спину. Он томно прижмурился, довольно чувствуя, как возвращается к нему обычная утренняя бодрость; потом вытащил портсигар, на ходу скручивая ловкими пальцами большую цигарку, начал спускаться с крыльца. Вокруг было тихо. Только из-за двухэтажного дома управы слышалось иногда, как утомленно, вроде сквозь сон, дышал завод, да со стороны города долетал когда-никогда приглушенный невыразительный гул. Управленческий двор, опоясанный невысокими, будто николаевскими казармами, строениями, тонул в сумраке. Близ земли густо-синие дома повыше серели, неровными грязными пятнами открывая желтые задымленные стены с черными незрячими окнами. Только в конце двора, в доме, где отведены квартиры кое-кому из администрации и инженеров, светились два окна тихим красноватым огоньком. «Что это у него горит, лампадка, что ли?» - усмехнулся Иван Семенович, вспомнив вчерашнюю, в опере, беседу со Звирятиным. Был этот инженер теперь еще больше неприятен ему; обуревал Ивана Семеновича тот спокойный цинизм, который слышался в каждом слове Звирятина. А потом, разве это не естественно для человека такого типа – жить только для себя и собой, особенно теперь, смерть своего класса и уклада переживая? И будто жалость к этому выхоленному и самолюбивому мещанину охватила на миг Ивана Семеновича; какого духовного холода нужно изведать, чтобы, на все рукой махнувши, тешить себя тем, что на твой век, мол, хватит наслаждений и выгоды! «Первое место в театре», - вспомнились ему слова Звирятина. «Зато последние роли в пьесе», - добавил тогда он. - Кто это? – остановил его на воротах хриплый с холода и бессонницы голос. Иван Семенович отозвался. - О! – удивился сторож Свирид. – Чего это вы, Семенович, так рано? Брякнули ключи, и Иван Семенович вступил на задний заводской двор, заваленный углем да кучами старого железа. Острый запах ржавчины приятно услаждал; он бодрил его, напоминая натруженную – до горячего пота – работу… - Не спится? – спросил Свирид, сладко позевывая. - Да… Так чего-то… Думки всякие. - Бывает, - участливо согласился Свирид, протянув руку за табаком. Голубоватая лента на восходе ширилась. Узкими ручейками вливалась синева в серую наволочь туч, серебря их курчавые края, нежным блеском отражаясь в снегах. Припорошенный антрацит играл кое-где, будто дорогие самоцветы; казалось, разбросал кто-то нестерпимо белые огоньки низом, а вверху золотистые – там пробивался первый луч. И когда золотой стрелой сверкнул он через простор, зажег высокую над управленческим подворьем антенну и жаром залил окна большого города на взгорье, - запела ему навстречу земля. Где-то в глубине ее зародившись, лился тот напев все выше и выше, купая в себе стаи розовых утренних голубей. Первым подал свой голос Красный. Хриплый, он долго стелился низом, пока не подхватил его соседний – Трубный; тогда поднялись они – такие широкие и мощные, высоко в небо, что, казалось, не тронули преддневной тиши. Им откликнулся Литейный, звонкий, как охотничий рог; за ним – Железнодорожные мастерские, большие по ту сторону города – мельницы; и в минуту плыл над полями и городом хор торжественных и зазывных фанфар. Иван Семенович слушал его напряженно и радостно, почувствовав, как возвращаются к нему уверенность и покой, сила и крепость. Чувствуя себя молодым и дюжим, как давно когда-то, в юности, как там… на качелях. - Ты не с Таланского завода? – спросил он сторожа. – Ты же из Донбасса? - А то откуда? – пожал плечами Свирид. – Ясно, с Донбасса! Да не с Таланского… До революции на Григорьевском работал. Ну, а как откусил руку Деникин – какой работник? Прибило сюда, сторожую, - сплюнул он окурком на рыжий, с углем смешанный снег. - А я с Таланского, - мечтательно вспомнил Иван Семенович, сев на лавку у караулки. – Там и начинал. Тамошний я, - пояснил он задумчиво. – Да, как и тебя, прибило сюда; уже и связь утратил. Сам не ездил туда ни разу, да и не видел никого оттуда сколько лет… Да… И, просияв улыбкой, добавил: - А вот вчера увидел… Да не товарища… Нет. А бабу одну… - Бывает, - поддакнул сонно Свирид. - Она и незнакомая мне… Где там! Был у нас на Таланском главный инженер Павленко – так это дочка его, единственная. Теперь она певица известная, в опере выступает… И фамилия у нее иная – Завадская. Говорят, замужем была, да бросила, что ли, мужа… Или с белыми отступил, не знаю… Иван Семенович подумал, что неинтересно, верно, Свириду все это слушать, но не замолчал – хотелось ему выговориться до конца. - Я и не узнал бы ее, может, да танцовщица высоко открыла ноги… - По ногам приметили? – заинтересовался Свирид, косо глянув на Ивана Семеновича. - Н-да, по ногам, - протянул Иван Семенович, не заметив, что смешок прозвенел в голосе Свирида. – А ведь как – удивительно! Ты, может, думаешь, что, так это зря… Не знал я ее – ты же слышал: главного инженера дочка-одиночка! «Панянка» называли, ведь гордая была – страх! Однажды возвращались мы, хлопцы, - мне тогда лет двадцать было – утром с речки… Чтобы ближе – заводским парком пошли, меж домами администрации... Идем, балуемся. А утро веселое и солнечное… В июле, на праздники. Когда смотрим, а на качелях – ставили их на Троицу – панянка. Да нет сил – не раскачается. А около качелей немолодая уже женщина, немка, что ли. Увидела нас, лопочет что-то панянке, а та ничего, будто и нет нас… А хлопцы подмаргивают: «А ну, Иван, качни!» Вскочил я на качели те, раз! раз! – раскачал так, что аж в ушах свистит ветер! Кричит немка внизу, зонтиком машет, а панянка – ничего; вижу, лишь побледнела немножко да губы стиснула. «Страшно?» - кричу ей. Может, не расслышала – не знаю; однако же ничего не отвечала и только вызывающе на меня смотрела. «Еще?» - окликаю, а сам изо всей силы поддал, дух захватывает! А она хоть бы что, только,усмехаясь презрительно, смотрит на меня очами невидящими. Так и летали мы, глаза в глаза всматриваясь, будто взглядами силой мерялись… Задумал я тогда заставить ее заговорить – умолять, чтобы остановился! И заставил бы! Да! – выкрикнул Иван Семенович пылко. – Да ветер нашкодил…» Он умолк, на минуту зажмурясь – чтобы вспомнить яснее – и усмехаясь утешно, пояснил: - Закатал ей ветер платье, высоко открыв ноги, до белых кружев на бедрах… - Ну? – не сразу поверил Свирид, а поняв точно, хихикнул. – Бывает… Иван Семенович потянулся томно и устало: - Не хватило сил мне тогда в напуганные очи смотреть… Бросил я качели. И, помолчав, закончил: - А вчера узнал – и вспомнилась юность! Эх! – расправил он впалую грудь и почувствовал, что нужно занять ему себя, пошел в конец двора, где рабочие начинали кидать уголь в вагонетки. Взял лопату и работал долго – молча и старательно, будто под суровым доглядом. Когда же теплом налились мышцы, а вспотелое лицо припало пылью, кинул лопату и, не торопясь, пошел домой. Там никого уже не было. «Родня, - зло подумал Иван Семенович, сам удивляясь, отчего неприятно ему сегодня. – Неделями не видим один другого…» Быстро умылся и, так-сяк позавтракав, поспешил в управу. В кабинете навстречу ему поднялся с дивана инженер Звирятин. - Добрый день, директор! – приветствовал он Ивана Семеновича по-пионерски, покусывая тонкие бледные губы, подошел к окну. Видимо, хотел что-то сказать и не находил слов. «Ага, - злоутешно подумал Иван Семенович, - отбой бьешь!». И равнодушно-притворным тоном спросил: - Ну, как же, инженер Звирятин? Лучшие места в театре, а? Тот кинул на него взглядом быстрым да зорким и попытался засмеяться: «Не забыли, директор? Хе-хе-хе…» - Но не посчастливилось ему со смехом, не звенел, рассыпаясь дробно, а падал сухими отдельными камешками – насильный. Бросив смеяться, Звирятин, на себя гневный, сказал Ивану Семеновичу с вызовом: - Разумеется, товарищ Орловец! Лучшие места. Те, что, хочешь не хочешь, должны вы нам отдавать, ведь без нас вы – как без рук! И перехватив взгляд Ивана Семеновича, гневный и презрительный, замахал досадливо рукой: - Знаю, знаю, директор! Недолго. Говорю, вырастут у вас руки свои – молодые… Знаю! А мне долго и не нужно. Лишь бы на мой век хватило. А за себя я совсем спокоен – Звирятиных, уважаемый, немного, на пальцах пересчитать можно… Имя! Он выпрямился среди кабинета, широкий и тучный, и не наигранным уже, счастливым смешком зашелся, доверительно, вроде давнему другу, говорил: - А что мещанин я, многоуважаемый, что, так сказать, подло только о себе радеть, - пустое это слово! Я раз живу и недолго – природой заказано, что хочу взять от жизни не только больше, но и лучше… Да разве сам я такой? Все мы одинаковы. Только о лучшем, может, по-разному понимаем… Иван Семенович хотел ответить, что, наверное, он иначе это понимает, но перебил его Звирятин холодно и решительно. - Не говорим об этом, директор! Потому, что говорить об этом – нужно искренним быть. Я-то могу, я все своим именем назову, ну а вы… Футлярчик на вас… - Что? – удивился Иван Семенович. - Скорлупица. А что там у вас внутри, в зернышке, вы и сами, простите, не знаете. Ибо считаю, - иронично скалил он зубы, - обо всех и за все вы никогда, может, не думали. Как же вы можете увериться, что вы лучше меня, что я – мещанин, а вы – нет? А может, колупнуть вас хорошо – то мы одинаковы, а? Во всяком случае, почтенный, обоим нам не горького хочется, а сладенького. Да! Он замолчал, обрезал сигару и потом, раскурив, иным тоном, обыкновенно, спросил: - Ну, а опера вам как? Точнее, не опера, а актриса? Ведь не актриса, - усмехнулся он, кольцами дым пуская, - а женщина? - Вы про… Завадскую? – не желая того, спросил Иван Семенович, удивляясь, что не обрывает этот разговор. - А о ком же еще? – проворкотал Звирятин. – О ней, - как блудливый кот прижмурил он очи, - вы обратили внимание, почтенный? Фигура… Рука… А ноги! – с баритона на высокий тенор перешел он, заволновавшись: - Да все, все! Нос, подбородок… На щечках ямочки… Зубы, улыбка… Вы обратили внимание, директор, вы припоминаете? Почувствовал, что обволакивает его минулое бессонье тяжелой усталости, оперся Иван Семенович о стол. - Вы все это так расписываете, - промолвил он нудно, - будто… - Будто имею что в виду? – подхватил насмешливо Звирятин. – А имею, многоуважаемый, вы не ошиблись! Все то же: что все лучшее принадлежит нам, наше. Даже женщины! Лучшие из них, те, на кого горячими глазами смотрят тысячи… Эта самая Завадская – она наша. Понимаете? Наша! Культурой, привычками, вкусом, симпатиями… Полной грудью набрав воздух, видимо, собирался говорить долго, да вошел в кабинет инженер Сквирский, и Звирятин промолчал. Отошел от окна и, наклонившись к подоконнику, встретил Сквирского колючим взглядом. Тот широко, вроде деревянными ногами ступая, подошел к столу и, каждого с ног до головы внимательно оглядел, сказал без интонаций и даже без ударений, казалось. - Я зашел напомнить вам, что сегодня в девять совещание… Раздражая всегда Ивана Семеновича, этот молчаливый, в большинстве случаев по-немецки аккуратный инженер – напоминал ему хитро сделанный автомат: раз заведенный, действовал, пока пружины хватало. - Совещание? – недовольно переспросил Иван Семенович, почувствовав, что не хочет он еще и вечером видеть этих помощников своих, и неожиданно кинул: - Я не буду. - Не будете? – удивился Сквирский, а Звирятин промямлил что-то непонятное, следя за кольцами табачного дыма. - Так, не буду! – решительно заявил Иван Семенович и, спокойно и вызывающе в Звирятина всматриваясь, процедил: - Я сегодня в оперу иду. Перевод с украинского Петра Чалого.
|
|
СЛАВЯНСТВО |
|
Славянство - форум славянских культурГл. редактор Лидия Сычева Редактор Вячеслав Румянцев |
