|
|
Вячеслав ЛЮТЫЙ |
|
2011 г. |
Форум славянских культур |
|
ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР |
|
|
|
Вячеслав ЛЮТЫЙДо поры, до времениИмена и книги участников II Славянского литературного форума «Золотой витязь» 1. О повести Веры Галактионовой Небольшая повесть Веры Галактионовой «Мы будем любить» удивительна ощущением таинства жизни. Неожиданно от предмета или житейской ситуации начинают двигаться волны смысла и чувств, и читатель вдруг оказывается в бесконечном пространстве, в котором всё взаимосвязано и пронизано какой-то непостижимой вселенской мыслью. Сюжет развивается неторопливо, в нём огромное количество подробностей предметного мира, деталей человеческих характеров, окрашенной речи персонажей, тонкой, едва проявленной любви, неприязни, ненависти, раздражения, жалости и интуитивного понимания собственного предназначения. Поразительно, сколь волшебной может быть не переусложнённая смыслами и стилем русская проза в обстоятельствах сегодняшнего дня, когда даже воздух в России напитан неприязнью человека к человеку, цинизмом и полным отрешением от будущего. В повести совсем нет политики и публицистики, её главная героиня словно бы находится на пороге вечности, как звено, которое должно присоединиться к уже существующему мирозданию. Читателя подкупает и мудрость автора, и метафизика повествования, и великолепный, точный язык – то яркий, то приглушённый. Эту прозу можно счесть по-настоящему женской – настолько велик и таинственен мир, возникающий в душе главной героини. Её не случайно зовут Марией, как не случайно в её устах соседствуют слова Бог и Путь, которые она считывает с древнего иероглифа. Между тем удивительнее всего, что такая почти надмирная проза принадлежит перу писательницы, многие страницы которой можно счесть высоким образцом современной русской мысли. Аналитический ум и мастерское владение публицистическим пером, так ярко проявившиеся, скажем, в недавней её статье «Русское Слово и мировой Ordnung», берут начало в глубоком лиризме её дарования. И в этом – один из важнейших приоритетов нашей литературы.
2. О прозе Александра Титова Проза Александра Титова выросла из журналистики, в которой всегда важны жизненные мелочи и реальность как таковая – без эстетических причуд, без приукрашивания, без феерических фантазий. Потому события в этих рассказах и повестях отличаются какой-то почти осязаемой достоверностью. Титов рисует характеры, как когда-то говорили, людей низкого звания. Однако читателя не оставляет мысль, что именно такова жизнь и есть на самом-то деле, а всё иное – телевизионное и городское – великая иллюзия, которая отнимает человека у самого себя. Деревенскому миру у Титова присуща некая изначальная, почти звериная простота, которая, однако, не лишена нравственной нормы, но прячет её под слоем плоти, под рутиной обыденности, под словесной грубостью и натурализмом. Такую простоту можно вписать в духовные рамки экспрессионизма, утратившего надежду и веру в громкие слова, но отражающего земную тягу человека жить. В этом есть черты затаившейся веры и желания быть лучше, чем сегодня получается у простого селянина, вросшего в чернозём. Уснувшая душа его всё-таки ждёт побудки, петушиного крика, возвещающего рассвет и начало нового дня, однако это ожидание никак не отменяет прозябания тела, его голода и холода, боли и усталости. Александр Титов будто бы говорит читателю: ты ничего не знаешь о высоких понятиях, потому что не желаешь увидеть и пожалеть низкое. Он как бы проверяет все слова мира на их соответствие земным вещам. Это писатель эпохи дискредитированных названий, времени, когда земля и человек остались без имени, когда внешняя сторона вещей стёрлась и везде присутствует только их изнанка. Отсюда – глухое горе рассказов и повестей Александра Титова. Но здесь же и живая, в поту и крови, реальность, продолжающая дышать и трепетать безымянно – до поры, до времени...
3. О публицистике Вячеслава Румянцева Вячеслав Румянцев запоминается читателю как собеседник, трезво и рассудительно входящий в историческую или политическую ситуацию, о которой он ведёт речь. Наблюдательность и здравый смысл отличают его статьи и дорожные записки, в которых совсем нет трибунной патетики и гнева. Разбирая приметы народного характера, Румянцев старается уйти от громких обобщений. Однако все частности, приведённые им, как-то неуловимо складываются в картину, говорящую о самых общих чертах явления или народного уклада, и читатель главные слова произносит уже сам. Это редкий дар – подвести собеседника к собственному выводу, не бичуя его логикой и яркими образами. В последнем случае, побеждённый красноречием публициста, он способен лишь согласиться с ним и присоединиться к уже готовой интеллектуальной формуле. Но при иных обстоятельствах впоследствии также готов и легко отказаться от навязанного ему рецепта. Румянцев воспитывает своего читателя и пытается пробудить в нём некие родовые приоритеты, позволяющие выжить народу в трудные времена, сохранить преемственность поколений, семейные узы и органичную связь с природным окружением. Таковы его записки о путешествии в Абхазию, рассуждения в связи с книгой «Несостоявшаяся революция». Воспитание – занятие с отдалённым результатом. Оно требует внутреннего равновесия педагога, ясности ума и трезвого взгляда на реальность. Подобные свойства содержатся в самом ядре интеллектуального таланта Вячеслава Румянцева, делая эту фигуру во многом уникальной для нашего жестокого времени.
4. О повести Игоря Малышева Повесть Игоря Малышева «Дом» словно бы легализует в жёстком и рациональном мире взрослых – волшебный и незамутнённый ложью и расчётом мир детства. В этом детском мире нет правды, которая была бы отягощена жестокостью, и нет вранья, которое вложено в уста говорящего его чёрствым сердцем. Все эмоции здесь чисты, в них нет двусмысленности. И от того пространство повести кажется чрезвычайно просторным, непредсказуемым и многокрасочным. Персонажи чудесные – домовой, садовый, водяной – полноправные герои сюжета наравне с родителями маленького Вани. Социальные приметы обозначены крайне лаконично, зато природные черты складываются почти в космос. В таких смысловых координатах автор воссоздаёт искренние порывы детской души. Это как раз то мировидение, которое имел в виду Христос, когда призывал взрослых быть как дети. Сказочная проза Игоря Малышева продолжает замечательную традицию отечественных и зарубежных авторов, но дополнительно ещё и вписывает некие универсальные качества ребёнка в контекст русского родового восприятия мира. Подобная сторона произведений Малышева чрезвычайно важна для нынешнего российского дня, когда всё национальное и древнее нуждается в решительной поддержке со стороны творческого сообщества. Кроме того, современная детская литература во многом может считаться детской лишь условно, поскольку в ней всё чаще и чаще в адаптированном виде встречаются установки пошлого и неискреннего мира взрослых. Тогда как сюжеты Игоря Малышева призваны сохранить и показать образ кристального детского мировосприятия, которое во многом поддерживает равновесие цивилизации и не позволяет ей упасть безвозвратно в пучину зла и беспамятства.
5. О публицистике Елизаветы Александровой-Зориной Статьи Елизаветы Александровой-Зориной отличаются яркой образностью, точностью слова, ясным видением основ современного российского существования. Находя жёсткие слова для описания сегодняшнего дня, автор легко соединяет нынешнее время с историей, показывает, насколько маргинальные черты давней жизни теперь стали катастрофически весомыми. Таким образом автор создаёт объёмную картину того социума, тлетворного и дегуманизированного, который облекает каждого гражданина России – умного и глупого, честного и циничного, бедного и богатого, юного и пожилого. От этой грязи не уйти, не спрятаться, необходимо её осмыслить и определить её место в русском бытии, дабы затем – уже не завтра, а возможно и не послезавтра – избывать эту скверну ежесекундно и повсеместно. Образная публицистика сегодня в дефиците, однако именно она более всего воздействует на душу простого человека, который в усталости своей не может следить за пунктуальным аналитизмом иных, часто очень прозорливых и глубоких статей. Именно такое писательское слово в состоянии отвести в сторону от читательского глаза и уха гримасы и гнусный смех современного российского капитализма. Вместе с тем работы Александровой-Зориной ориентированы на протестное восприятие действительности, на её неприятие, однако позитивной опоры для духовного сопротивления в этих текстах не достаёт. Упрёк существенный, потому что душа человека всё-таки жаждет хотя бы минутного успокоения и пусть небольшой, но непререкаемой истины. Совсем коротко это можно обозначить как укоренение в любви. Но всё же – сегодняшний день требует гнева, и полемические статьи Е. Александровой-Зориной являют собой его блестящий литературный образец.
6. О прозе Ивана Зорина Рассказы Ивана Зорина поражают близостью к классическому стилю русской прозы. Многие вещи кажутся написанными век тому назад или полвека – в них спрессовано время и опыт человека, которого история испытывает на прочность, хотя уместней было бы сказать: пытает. В каждом наблюдении и мельком брошенной фразе сконцентрировано знание автора о жизни и горькая мудрость, которая не склоняет к печали читателя, но показывает, в каком мире он существует. Эта плотность повествования напоминает прозу Андрея Платонова – не стилем, но чувством вязкости мироздания, некоей «перенабитости» жизненного пространства отпечатками прежних событий, чувств, решений... Герои действуют вроде бы свободно, но как раз искомой свободы обрести счастье или горе у них, как оказывается, и нет. Перу Зорина послушны сюжеты философские, для которых автор мастерски находит речь очень конкретную, подкреплённую предметикой и окрашенной лексикой персонажей. И такие рассказы врезаются в память читателя, как будто он знал их всегда. Иное дело материя современности, плоть настоящего. К её изображению Зорин приступает очень осторожно, и на письме она выглядит пока не столь убедительно. В каком-то самом общем смысле сегодня в прозе Ивана Зорина мы вынуждены выбирать между литературой как искусством и литературой как изображением животрепещущего мгновения. Разумеется, день настоящий особым художественным образом претворяется в искусство. Для этого претворения, как правило, требуется некоторая пауза, то есть дистанция, которая позволяет сгладить наглядное и высветить глубинное. Но литературный процесс и собственно сам читатель требуют от автора отобразить то, что происходит сейчас или, в крайнем случае, было вчера: узнавание в искусстве вещь крайне важная, хотя, разумеется, и не самая главная. Потому-то филигранная проза И. Зорина для русской литературы ныне предстаёт своего рода камнем у развилки дорог: направо – художество, налево – правда. Однако важно отметить, что эти рассказы определённо пронизаны национальным началом – тем пытливым и парадоксальным вопрошанием человека о судьбе, которое является как бы факсимильным оттиском отечественной литературы. Из книги «Терпение земли и воды».
|
|
СЛАВЯНСТВО |
|
Славянство - форум славянских культурГл. редактор Лидия Сычева Редактор Вячеслав Румянцев |
