|
|
Анна КОЗЫРЕВА. Гуси-лебеди |
|
2018 г. |
Форум славянских культур |
|
ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР |
|
|
|
Анна КОЗЫРЕВАГуси-лебедиПовесть Старая истина о том, что сказка ложь да в ней намёк…Любочка робко поскреблась о косяк настежь распахнутой двери в хате. – Ты чего, Любочка? – удивилась Устинова, не сразу заметившая затаившуюся девочку с обезумившими глазами. – Там мамка… мамка там… – умоляюще простонала та в ответ. – Что мамка?! – бросила Людмила, вмиг догадавшись о причине появления до оторопи испуганного ребёнка. Через минуту Устинова, выскочив на улицу, бежала к машине. Скоро она затормозила у дома Кузьминых, где Ольга, с трудом сдерживая подступающую волнами боль, пыталась успокоить двухлетнего малыша слабой припевкой: Зайчик, ты зайчик, Малыш ревмя ревел и цеплялся за мать, у которой раньше срока начинались предродовые схватки. Он ни в какую не шел на руки Груниной, старавшейся безуспешно увлечь его. – Пойдем-ка, Стёпка, во двор… може, иде ёжика стренем… – Упоминание о ёжике оказалось более чем удачным: только накануне поздно вечером в глубине двора дети при свете фонарика кучно наблюдали за колючим гостем, обнаруженном в темноте по слабому шуршанию в траве, – и малыш скатился с колен матери и самостоятельно направился на выход. Следом поспешила Грунина: – А ходок-то твой иде? Смышленный малыш, забывший про мать, побежал искать второй башмачок – первый держала в руках баба Валя, которой Ольга спешила договорить через силу: – Стёпку, может, Дима спать уложит… Он выехал уже… а остальные детки на Арсюшке… Появилась Людмила. Оценивающе посмотрела на огрузневшую подругу: – Ну что едем? – Едем… – слабо выдавила Ольга. Людмила помогла Кузьминой подняться в машину, и, устроившись на заднем сидении более-менее удобно, роженица прилегла… * Джип исчез за околицей, и притихших детей со двора как ветром сдуло. Высыпали во главе с Арсением на улицу, где Василий, привычно прицепив длинный прицеп к уазику, медленно отъезжал от своего дома. Толпой подлетела детвора к машине, окружила и взвыла дружным хором: – Васёк, прокати! – Счас не могу. Я за сеном… тама мамка ждёт… – выставился вполне самостоятельный водила из окна уазика. – Чуть-чуть! – не унималась детвора. – Садитесь уж… Токо до пруда… – снисходительно изрёк Васёк и притормозил. – Хорошо! – горохом посыпался неугомонный народец мал мала меньше в прицеп. Попрыгали следом и все Кузьмины вместе со старшим братом. И попылил за околицу старенький уазик, громыхая длинным прицепом, в котором вольно расположилась восторженная, почти сплошь городская детвора, кто сидя, кто стоя в полный рост. Высадил Васёк дружную компанию не у пруда, как грозился изначально, а провез дальше в розовые гречишные поля. Сам же круто свернул в сторону и скоро загромыхал по дороге, белеющей на солнце посреди поля цветущей и колосящейся высокой, нежно-зеленой, переливающейся пепельными волнами ржи, а за тем полем – покосные, в травяной разгул, луга. А наши праздные веселые цыгане шумной толпой высыпали на поляну обочь лесной дороги и отправились по кромке гая к Мотюшкиному логу. Шли недолго и, остановились у края длинного и крутого оврага, с интересом стали смотреть вниз, где в подножье склона, заросшего густо травами, жульчал невидимый родник. – Здесь какие-то шахты, говорят, есть, – таинственно, со знанием дела сообщил публике Арсений. – Известняк до войны добывали… Бабуля рассказывала, что они маленькими в тех шахтах прятались… – Лидерство Маруси и в этом вопросе оказалось неоспоримым. Продолжила: – А сейчас всё засыпано… заросло… – Вот бы слазить – посмотреть! – то ли предложил, то ли просто высказал кто-то вслух потаённую мечту-желание. – Жуть! – выразила опасение другой части осторожная Любочка. – Айда, лучше в прятки играть! * Трещеткой-сорокой протараторив считалку, Любочка определила водящего, который, припав к березовому стволу, закричал предупредительно: – Раз… два… три… четыре… пять… Я иду искать! Кто не спрятался – я не виноват! Открыл глаза, осмотрел поляну с россыпью фиолетовых мотыльков луговой герани и кустом татарника, распустившего малиновые колючки. По центру. Пусто. Только Тимоша и Елька играли сами по себе. – Пошли играть в войнушку! – позвала девочка друга, когда все, кто постарше попрятались. – Злые к нам пришли. Хочешь я превращу тебя в невидимого? Тимоша отозвался тем, что изобразил меткого стрелка, и закричал радостно: – Всё ты убитая! На что Еля гордо сообщила: – Я – невидимая! Я всех злых превратила в тень. – И опрометью пустилась бегать по поляне, по которой с визгом и хохотом носились возбуждённые игроки в прятки. На следующий кон Тимоша и Еля решили со всеми играть. В очередной раз стремительно разбежались дети по округе: спрятались кто за кустами и деревьями, кто в заросших травой ямках, не предполагая вовсе, что это всё воронки от снарядов и бомб – следы далекой войны. В одной из подобных ямок, плотно заросшей по закрайкам желтым подмаренником, затихла двоица: Тимоша и Елька, сблизившись с первого дня знакомства по-родственному, были неразлучны, и целые дни проводили вместе. Водящим на этот раз был Арсений. Многих нашел быстро. Кто-то успел застукаться первым, а вот малыши как сквозь землю провалились. Арсений кругарём ходил по поляне, не пропуская ни одного куста и просматривая внимательно окрай дубового леска. Подключились к поискам и остальные. Спрятавшихся удачно обнаружил, наконец, сам водила. Тимоша и Елька, затаившись, высидеть молча не сумели: захихикали довольно, – и тот смешок выдал их с головой. – Ну и хитра же парочка: сапог да гагарочка! – засмеялся Арсений, заглянув в густые цепкие заросли высокой травы. – Вылезайте! – и тут же отвлёкся. В небольшом отдалении, по сквозной через гречишные поля дороге навстречу другу громыхал трактор с прицепом и пылила лошадиная повозка. Мальчик призывно замахал рукой – его заметили: и трактор, и повозка остановились в ожидании, а Арсений командирским тоном приказал: – Мелкие бегите к дяде Жене: он – пустой! Вас до деревни довезет… – Остальным крикнул: – Айда, с Геником! Он обещал, что возьмет с собой, когда за кирпичом поедет. Побежали – поможем кирпич ломать! – и первым бросил к трактору. Бежали врозь: дети повзрозлее – к трактору, а детвора помладше опрометью – к лошади и, перекинувшись через грядку, веселым горохом попрыгали в телегу. Уселись поудобнее. Огрузневшая заметно телега через край наполнилась озорным шумом и суетливым гамоном: по темно-лиловому крупу лошади легкой волной пробежала недовольная дрожь. Маруся выбежала из прилеска, где, заметив ранее укромный уголок, планировала спрятаться в игре на следующий кон, а из-под куста орешника прямо перед ней вынырнул внезапно братишка, подтягивавший пёстрые шортики. – Ты чего тут делаешь? – опешила она. – Все уже убежали. Беги к дяде Жене! Вон он! До деревни быстро доедете… Будь у Кузьминых… Мы скоро! – и она ломанулась к трактору, выпускающему в нетерпении сизо-голубые дымы. – Я дома буду… мы с Елей играть будем… – бросил мальчик сестре вдогонку. – Хорошо… – успела крикнуть та в ответ. Маруся последней лихо забралась в прицеп на ходу, и трактор скоро пропал меж розовых полей, над которыми зависло плоское степное солнце. Не скрывая своего недовольства нахлынувшей на него, как саранча, мелюзги, Грунин оглядел детвору и приказал: – Держитесь крепчей! – и стегнул вожжой, понуждая к быстрому ходу, по бокам лошадь, фыркнувшую в раздутые и теплые ноздри и скосившую фиолетовый глаз на пыльную обочину, заросшую колючей крапивой и сизой полынью. Вдруг Елька, маленькое сердечко которой ёкнуло испуганно и тревожно, тихохонько заскулила. – Ты чего? – участливо склонилась к сестренке Любочка. Еля пропищала: – Там Тимошка остался… он в кустики ходил… – Да нет! – кто-то из сидящих в телеге мальчишек поспешил успокоить готовую вот-вот разрыдаться принародно девочку. – Он с Машкой остался. Я сам видел!.. Ельке очень хотелось поверить в то, что сказал мальчишка, и она почти поверила, но тут ей вдруг послышался слабый выкрик… Напряглась Еля, вслушалась… – напрасно… Даже если бы то и был живой крик, то, слившись с сухим дуновением вольно плескавшегося над полем ветра, запутался в тенётах зашумевшей листвы, всколыхнул птичью мелюзгу, вспорхнувшей кучно и под громкое тревожное чечеканье заметавшуюся над дорогой… Только кому понятен тот птичий язык? – Не выучила его и Елька… * Вовсе не остался Тимошка с сестрой. Проводив её долгим взглядом, мальчик бросился было бежать к лошади, но неожиданно запнулся, упал и заскрёб по земле ногами, где сплошь переплетенья корней, а сандалик сорвался с ножки и улетел к оврагу. Опрометчиво потянулся Тимошка по вершине за обувкой, зацепившейся обо что-то на крутом склоне, и тут же, невольно зазевавшись, по окрайку поляны сам скатился вниз, где застрял меж корней и ветвей колючего терновника. Попытался выбраться... Натужился, потянулся руками, ища за что, как за опору, зацепиться… только всё оказалось безрезультатным… И так раз за разом: попытается выбраться, но снова и снова срывается, снова оказывается в плену. Спохватился невольник колючего цепкого куста не сразу, а, когда стал звать на помощь, вокруг уже никого не было. Невозможность освободиться окончательно придавила страхом: наволгли глаза ребёнка соленой влагой, пресекающееся дыхание стало тяжелым и затрудненным – однако орать дурниной не стал, хотя вспугнутое сердечко его трепетало в груди и трепетало. И он просто тихо-тихо заплакал… Скоро перестал и плакать. Напрягся, вслушиваясь, но сколько ни пытался уловить со стороны хоть какие-то звуки, пусть бы и самые слабые, – всё зря: страшная и таинственная сила цепко держала округу в немом оцепенении. На опустевшей поляне, где совсем недавно было шумно и весело, притихли даже травы и умолкли птицы, – лишь безмолвная тихость повсюду. И малый ворошок напрягал слух: невдалеке вздрогнул листвой куст – то маленькая пичужка сполохнулась из зеленого чрева, вернув тем онемевший мир в движение. Всколыхнулись былки высоких трав, реликтовым лесом понимавшихся вровень с затаившимся ребёнком, напряжённое внимание которого отвлекли мараши-трудяги, по тонкой, как нить, тропе, прорезавшей травяные дебри, спешившие длинной чередой до заката домой. Споднизу, где в лощине шуршали на низовом ветру метелками камыши и где стеной темнели, прикрывая болотину, заросли осоки и рогозы, уловились вдруг наплывающие звуки: кряк! кряк! – и скоро из зарослей взлетела дикая утка… следом другая – и тоже: кряк! кряк! Утки улетели, и тогда Тимоша, проводив их блуждающим взглядом, осмысленно постарался самым невероятным образом устроиться на своем месте прочнее, чтобы совсем не скатиться вниз, на пугающее дно оврага. * Незаметно упала навзничь вечерняя заря. Синевой синели небеса, и мало-помалу начало смеркаться. Истаивал солнечный свет, и полнился багрянцем дальний западный угол, отражаясь малиновыми красками по расплывчатому контуру легких перистых облаков. Таяла заря. Угасал день. И самым таинственным, самым непостижимым образом вокруг измученного недвижьем невольного пленника ещё более и более звучно и полно оживал мир. В вечерней сутеми, припорошенной пылью синё потемневшего неба, зауркало и зашевелилось: кузнечики оживлённо застрекотали в зарослях высокой травы по склону, с куста на куст суетливо перепархивала островерхая, с хохолком, птица-удод, а в лесу, нависающим над Мотюшкиным логом сплошь тёмной стеной, что-то погукивало и постанывало. Невидимая сила, однако, оберегала ребёнка. Спасительно дремали у Тимошки вялые мысли, словно окутал кто легкой пеленой и тем отвлёк вспугнутое напряжённое внимание. Истончалась лиловая полоска позднего вечера… вот-вот и совсем пропадет… Затихли к ночи дали. Ещё миг-другой и накроют непроницаемые покрова округу. Знобкими чувствами устремился Тимоша ввысь поднебесную, где тает свет, где вспыхивают первые звезды и где голубым серебром искрится шелковый полог над невесомой воздушной колыбелью. Щедрым потоком изливается с небес святое струение, касается детской безгрешной души, – и одолел мальчика сон, который ясно улавливая чутким слухом ласковый мамин голос: – Баю– бай! Баю-бай! И у ночи будет край!.. – умиротворенно уснул под плавный ритм покачивания и легкий скрип поднебесной колыбельки, – и там, где зреют небесные силы, растворились все пугающие звуки… * С Геником, от старого свинарника, где все, кому не лень, колотили для домашних нужд кирпичи, ребята в деревне появились только к вечеру, когда полностью обвалился день. Маруся забежала в дом, отметив вначале, что джип не стоит на своем месте. Дома, как, впрочем, и ожидалось, было пусто. Побежала к Кузьминым, где за хозяйку командовала Грунина. – Мать ишо не ворочалась… ждёт, когда Ольга разродится… Я тута усех вас покормлю, – сообщила она девочке. – А Тимошка здесь? – будучи в полной уверенности, что братишка у Кузьминых, на всякий случай поинтересовалась Маруся. – Нетути… давно не вижу… Елька вона присмирела… усё сидит углу… а яго нетути… – старая женщина пристально посмотрела на девочку. – Как нет? Он же с дядей Женей поехал… – Маруся ничего не могла понять. – Не-е… яго не було на телеге… Я яго вечор не видала. Може, он втихушку куды убёг? Он любитель у тишине поиграть… – предположила баба Валя осторожно. – Дома его нет. Я всю хату обошла… – девочке поплохело. – Ой-ё-ёй!.. серче зашлось… – сокрушенно вымолвила старая женщина, прижав к груди грубую ладонь. – Неужто иде у лесе блудит? Девку зорить маленького брата приставила, а она усвистала… – осуждающим взглядом, высматривая в окно, проводила Грунина убежавшую Марусю. * Маруся, мысли у которой роились одна страшнее другой, бросилась в обход по деревне. Побежала к Груниным, не особо доверяя Валентине Николаевне. Попутно забежала к Ваську – вдруг там. Там Тимошки не оказалось. А Васёк подтвердил, что Тимошку тоже не видел весь вечер. – Мы сено сгружали… малышня уся тута скакала, а яго не було… – добавила мать Василия. Грунин возился по хозяйству во дворе. Кинулась к нему: – Дядя Женя, Тимошка не у вас?! – Нетути… и не було… – уверенно ответил тот. – Как не было?! – девочка упорно продолжала сомневаться в искренности его слов. – Мелкие же все с Вами поехали! – Ну да! Токо Тимошки точно не було. Не мог же он из телеги выпасть? – хмыкнул дядя Женя. Ответ Грунина обескуражил окончательно. – Он… что?.. Он… там… остался!? – ужасная догадка прожгла сознание: обомлело всё внутри и сжалось. – Где остался? – коротко спросил мужчина, но Маруси, выстрелившей одичалыми зеницами перед тем, и след простыл. Выдохнул с тяжелой эмоцией: – Растак твою мать! Грунин грузно опустился на ступеньку крыльца. Затянулся едкой сигаретой. Закашлялся натужно, с надрывом, и, прокашлявшись с трудом, бросил большой окурок на землю. Поднялся и ушел во двор, откуда скоро вывел в поводу лошадь. Стал запрягать. – Ты уж, Красава, не серчай! – тихо уговаривал он лошадь, опустившую понуро голову. – Устала… понимаю, что устала… но парнишку-то найдить надоть… Забежался куды-то малец… А куды? Лошадь подняла добрую доверчивую морду с туманно-чистыми и глубокими глазами на хозяина и в ответ согласно выгнула шею дугой. – Куды и делся оголец? – накидывая хомут, бросил Грунин неведомому собеседнику. * Забежала Маруся и к деду Пальчикову, но и там братишки не было, да и не могло быть: Тимошка старика откровенно побаивался. Смутная мысль-догадка напугала окончательно: потемнело от страха в глазах и сжалось сердце. Взбаламутила Маруся деревню известием о пропаже брата, а сама вылетела за околицу, где тьма окончательно отвердела. Казалось, что и люди, и дома, птицы и звери, деревья и травы – всё замерло в густеющем дёгте, залившем округу. Затаилась, подступившая со всех сторон деревню и степь. Неподъемным пологом навалилась беспросветная темень, и знакомая, хоженная-перехоженная окольность, окончательно утонувшая в тьме-тьмуще, обрела неясный и пугающий образ: черным зверьём вздрагивали тени от едва различимых придорожных кустов. Маруся неслась по полевой дороге, млея от ужаса и опасаясь, что может проскочить поворот к дальнему краю Мотюшкиного лога. И, уповая по-детски искренне на Господа и молитвенно обращаясь прямо к небу, затерпшими губами страстно твердила, как стон-плач, одно: – Ой, Боженька, не оставь! Ой, Миленький, помоги! Девочка отлично знала, что к той злополучной поляне можно добраться и иным путём, более кротким, однако, из-за боязни заплутать самой во тьме кромешной, сократить дорогу не решилась. Луна еще не поднялась, и небо, синея глубью, растворилось в страшной гуще темноты, где таинственная оборванность тропинок в темных изгибах сбивала с пути и пугала гиблым углом. Вот решилась свернуть – и тут же, запнувшись о корявые корневища, упала на колкую стерню: ушибленные ранее колени отозвались резкой болью, отчего невольно вспарывая густую темень, громко вскрикнула: – Ой! И до того онемелая тихость вмиг ожила: встрепенулись сгустившиеся тени, а сквозь пугающий говорок листвы со стороны лощины глухим эхом долетел слабый голосок. – Тимоша! Тимошенька! Ты где? – закричала Маруся что было сил – промолчала темная округа. Снова позвала: – Тимоша-а! Тимоше-ень-ка-а! И ожила тишина, когда ночь отчетливо донесла до напряженного слуха, но не панический ор, а живой и радостный зов: – Маша-а! Маруся услышала голос братишки, и мысль, что он – жив, взлетела в выси поднебесные то ли ласточкой, то ли жаворонком… Меж тем мальчик так резко дернулся на долгожданный призыв сестры, что куст, на котором он держался, выломился с корнями из земли и рухнул вниз, потащив за собой и ребёнка. Исподнизу долетел испуганный вскрик, а следом – на дно оврага с треском и шумом ухнул куст. С края обрыва Марусе удалось разглядеть в темноте фигурку, распластавшуюся на дне. – Ой, Господи! Как же тебя, Тимошка, угораздило… – проговорила она сквозь слёзы тихо, а громко умоляющим голосом выкрикнула: – Тимошенька-а! Я счас!.. я счас спущусь к тебе!.. Ты только не плачь!.. – Я не плакаю… – доверчиво отозвался мальчик. Маруся стремительно скатилась по склону вниз. Бросилась к братишке. Подняла на руки. Обняла крепко-крепко. Расплакалась навзрыд: – Тимошенька… Тимошечка… Родненький мой… Бедненький мой… Ты как здесь оказался? – Я запнулся… а башмачок упал прямо в овраг… я за ним полез… – виноватым голоском доложил мальчик. – Ты плакал, да? – прошептала Маруся, целуя ослабевшего от изнеможения ребенка. – Чуть-чуть… а потом я вспомнил про ангела-хранителя… Помнишь: ты говорила, как тебя бабушка учила? – вопросом на вопрос отозвался мальчик, вырвавшись из объятий сестры и присевший на торчавшую из земли кокору. – И я много-много раз повторял: «Ангел мой! Хранитель мой! Будь со мной!» И ангелочек меня крылышками укрыл… – очень уверенно сообщил он повеселевшим голосом. – Тимошечка… прости меня… я злая… злая сестра… – девочка, переживая сильное душевное волнение, упала перед братом на колени. – Нет… нет… Ты добрая… ты добрая сестричка. Ты нашла меня… Я люблю тебя… – мальчик поднял на Марусю просветленные после слёз глаза. * На востоке появилась яркая луна. Поднялась выше по небесному склону и щедро осветила, разогнав глухую темь, великий необъятный мир. Рассеялся черный мрак на дне оврага, залитого жидким лунным светом. И отступали страхи, бесшумно стлавшиеся понизу, еще недавно пугая знобким холодком болотной топи. Откликнулось и небо, вызревшее звездами видимо-невидимо – звездами крупными и звездочками маленькими, как искорки.. – И я тебя, Тимошечка, люблю… – шептала Маруся братику. – Ты только не бойся… Видишь, как светло стало… – добавила, вскинувшись взором в створы небесных пространств. – Да-а… луна такая большая… А тут волков нет? – густая тень всколыхнулась и проплыла над осеребренным луной оврагом.. – Откуда?! – откликнулась уверенно сестра. – Здесь никого нет! Не бойся!.. – Маша, а мы выберемся отсюда, да? – Густые тени в высях при луне всё-таки настораживали мальчика, восприимчивость которого ко всему вокруг обострилась. – Конечно! Мы пойдём с тобой по звездам и выберемся! – успокаивала брата Маруся. – Видишь: вон ту звездочку в небе? – и, лицезрея звёздное небо, девочка указала на самую яркую. – Это Полярная звезда. Она указывает на север. И мы пойдем с тобой… – А зачем нам на север? – тревожно поинтересовался Тимоша и со знанием дела добавил: – Там холодно! – Да нет же! Мы на самый север не пойдем! Мы пойдем по правильному направлению… будем смотреть на нее, чтобы не потерять дорогу… Сейчас вот потихонечку пойдём… и за лесом поднимемся… Там склон низкий… Ты идти можешь? – спросила сестра на всякий случай. – Могу… только я башмачок не нашел… – прошептал упавшим голосом Тимоша. – Ну и ничего страшного… Я сейчас тебя возьму… – Маруся присела с тем, чтобы мальчик смог забраться к ней на спину. – Давай!.. Подхватив брата на крыльца, девочка поднялась и осторожно шагнула вперед – и тут же замерла в испуге: по дну оврага навстречу им кто-то шумно и быстро двигался, а сверху, на бугре, послышалось, что подъехала повозка. – Ну что? Нашел кого? – дети узнали голос Грунина. – Кажется... – ответил ему кто-то невидимый совсем-совсем близко: Маруся, узнав голос, возбужденно окликнула: – Дед Мизинчиков, ты?! Старик скоро подошел. Тревожно спросил: – Живы?! – и потянулся, чтобы перехватить у Маруси мальчика. – Иди, мужик, ко мне! Маруся живо увернулась: – Я сама! И сестричка с заплечной ношей уверенно зашагала в сторону, куда указал Пальчиков, крикнувший вверх: – Эй! Иваныч, к тому краю подъезжай! Меж тем голос его разбился о характерный автомобильный шум. И мощный прямолинейный луч света высветил дно оврага, а по краю его засуетились люди. – Ну, что нашлись? – зазвучал обнадеживающе голос Кузьмина. – Вона – унизу! – голос Грунина в ночи разлетелся легко и вольно. – Тимоша! Маша! Где вы? – тревожно-взволнованный голос Людмилы прорвался сквозь тьму и долетел до детей. – Мама! Мама! Мы здесь! – первой отозвалась Маруся, а следом и Тимоша закричал во всю мощь своих легких: – Мамочка! Мамочка! * Утром приехал Сергей. Вошел в дом, где его радостно встретили жена и дочь, спешившие накрыть к его приезду стол. – А мужик где?! Почему спит? Подъём!.. Подъём! – живо зашумел Сергей, желая поскорей увидеть деревенского жителя, но Маруся предупредительно осадила его: – Папочка, пусть… пусть Тимошенька поспит ещё… Он очень устал… Мы ночью долго играли… – Играли?! – удивился отец и внимательно посмотрел на жену, улыбнувшуюся ему нежно. – Да-а… В одну игру… «Гуси-лебеди» называется… – продолжила дочь. – Вот как?! Интересно даже… И что это за игра такая? – Сергей, состроив очень заинтересованное лицо, вопросительно посмотрел снова на жену, которой и пришлось рассказать суть игры: – Его у нас… Тимошеньку гуси-лебеди унесли… а Маруся, как и положено в сказке, спасла его от бабы-яги… – Постойте!.. постойте… – отец явно стал догадываться о подлинной сути якобы игры. – Насколько я помню: там вначале сестричка братца проворонила… Не так ли? – с прямым вопросом обратился к дочери. – Так, папочка… так… – согласилась Маруся. – И здесь глупая сестричка заигралась и умудрилась братца проворонить… – И налетели, значит, гуси-лебеди… – вздохнул папа. Поинтересовался: – Так что ж, выходит, и ржаной пирожок съела, и от кислого яблочка не отказалась? – Точно: не отказалась! – Маруся безропотно согласилась с отцом и на этот раз. – А сколько она, папочка, простенького киселька нахлебалась! – И как наука? На пользу? – Сергей крепко обнял дочь. – На пользу! На пользу! – девочка прижалась к отцу. – И кто ж тебе, доченька, в той науке помогал? – спросил Сергей скорее машинально, чем подразумевая нечто конкретное. – Наша мамочка… – тихо произнесла Маруся и, оставив отца, прижалась к Людмиле, которая ласково поцеловала её. – Мамочка?! – у Сергея перехватило дыхание, и заметно вздрогнул голос. – Да! Да! Наша мамочка! – и девочка, схватив руки отца и Людмилы, прижала их к своей груди. – Выходит, что я самый-самый счастливый папка из всех папок на свете? – Выходит… – негромко подтвердила широко улыбающаяся Людмила. – А я самая… самая счастливая из всех счастливых дочек на всем земном шаре! Нет! Во всей Вселенной! – и Маруся, переполненная через край эмоциями, выскочила на улицу, где продолжало лето дарить ослепительно солнечные, светлые и жаркие дни. 24 ноября 2013 г. Вернуться к огравлению повести
|
|
СЛАВЯНСТВО |
|
Славянство - форум славянских культурГл. редактор Лидия Сычева Редактор Вячеслав Румянцев |
