|
|
Лидия СЫЧЕВА. «И над воинством имя засверкало моё...» |
|
2016 г. |
Форум славянских культур |
|
ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР |
|
|
|
Лидия СЫЧЕВА«И над воинством имя засверкало моё...»
О природе героического в поэзии Валентина Сорокина Поэт Валентин Сорокин известен как автор ярких стихов и публицистики, литературно-критических статей и рассказов. Его творчество на протяжении нескольких десятилетий является предметом внимания известных критиков и литературоведов: А. Макарова, Ю. Прокушева, О. Михайлова, П. Выходцева, И. Денисовой, Л. Ханбекова, Е. Осетрова, М. Числова, Б. Леонова, Л. Скворцова, В. Бондаренко и др. О Валентине Сорокине писали поэты Василий Фёдоров, Виктор Кочетков, Михаил Львов, Борис Примеров, Александр Филиппов, Сергей Поделков, Владимир Цыбин и др. Исследователи отмечали яркость дарования, своеобразие лирики и остроту тематики поэта. Об этом же говорится в учебных пособиях Ю. Минералова[1] и В. Петелина[2], вышедших в новейшее время. И всё же данные труды и публикации не позволяют четко определить место и роль Валентина Сорокина в литературе второй половины ХХ века. Критик А. Макаров говорил о «рабочей теме» в творчестве поэта, М. Львов – о патриотизме, С. Поделков отмечал языковое богатство стиха, В. Кочетков писал о трагедии «тихого времени», запечатленной в лирике и т.д. На наш взгляд, эти черты идейной проблематики и особенности поэтики не являются определяющими в творчестве Валентина Сорокина. Главное его отличие от большинства тех, кто пишет на русском языке «в столбик», заключается в другом. В чём же? Обратимся к произведениям, написанным в 1954-1970 гг. За 16 лет Валентин Сорокин прошел огромный путь – и биографический, и поэтический. Из вчерашнего крестьянского сына, рабочего мартеновского цеха Челябинского металлургического завода он вырос в главного редактора крупнейшего в РСФСР книжного издательства – «Современник». В 1970-м году – Сорокин автор практически всех центральных литературных журналов, у него вышло 8 стихотворных сборников. Поэтов с таким стремительным взлётом в СССР было немного. При этом Сорокин не принадлежал ни к одному из ведущих направлений советской поэзии того времени («тихая лирика», «эстрадная поэзия», «авторская песня» и пр.), не входил ни в какие группы (например, в круг литераторов, связанных с именем критика В. Кожинова), являвшимися своеобразными трамплинами для продвижения к известности. На кого же опирался поэт в своём пути? Кто является для него идеалом и предметом вдохновения? И, наконец, с кем сам себя сопоставляет Валентин Сорокин из предшествующих поэтов? Для ответа на эти вопросы обратимся к его стихотворению, написанному в 1970-м году – «Монолог гусляра»[3]. Загорается пламя На первый взгляд может показаться, что перед нами стихотворение, посвященное историческому прошлому Руси, с ролевым героем – бесстрашным певцом-гусляром. Но сказитель не только воспевает подвиги воинов; правнук Бояна включен в борьбу, более того, он – вождь, «местью венчанный князь», ведущий за собой рать в битву. Его высокую миссию – защиту «величавой Руси» – приветствуют и земля, и небо: и «вешний гуд» ручья, и трубящие в вышине журавли. Герой стихотворения дважды говорит о своём бесстрашии (будто бы подбадривая себя), при этом он вовсе не «книжный», не придуманный богатырь: «Ой, не просто, не просто / Рать вести за собой!» – в этих строках звучит почти отчаяние. Правнук Бояна осознаёт свою избранность («Наречен я по праву / Сыном отчей земли!») и призванность: чтобы его имя засверкало над воинством, копьё до́лжно было отточить «за церквами святыми» – путь православного воина есть категория духовная. Потому в финале стихотворения мотив преемственности и отцовства звучит как клятва верности: «Никогда не повянет / Наша с предками связь». Но кто этот враг, на которого идёт в бой (и ведёт за собой рати!) правнук Бояна? Стихотворение, написанное точно и осмысленно, на этот вопрос даёт весьма расплывчатый ответ: из него можно понять, что «диких моголов» сотни, что они – жгут погосты (т.е. уничтожают прошлое, традицию). Неясно также, почему «бесстрашный певец», чьё дело – стихи да гусли – участвует в битве, притом не рядовым воином, а «князем», полководцем, вождём? Но если смотреть на стихи не как на иллюстрацию к «преданьям старины глубокой», а как на развернутую метафору битвы духовной, идущей в современности, то все вопросы исчезают. Рать – это читатели поэта, способные на борьбу за русское самосознание (которое невозможно без опоры на прошлое, на историю, на подвиги предков), а главное оружие правнука Бояна – слово, которым он обещает отомстить за «славянские слёзы», кипящие «под сердцем». В условиях подцензурной литературы поэт вынужден был закладывать в своё произведение сразу несколько уровней понимания. Для цензоров из Главлита, достаточно было внешнего, орнаментального смысла – эти стихи о прошлом, о борьбе с монголо-татарским нашествием. Правда, сам дух стихотворения, горячее чувство, звучащее в нём, будят подозрения, что речь здесь идёт вовсе не о далёких временах и устоявшихся оценках. Но если подходить к стихотворению формально, то кажется, что поэт погружен исключительно в историю. Что же касается читателей сведущих, способных расшифровать подтексты, то для них поэт прямо заявлял о своём русском самосознании, о личном участии в духовной битве, об эпической родословной – «я твой правнук, Бояне». (Один из исследователей «Слова о полку Игореве…» Вс. Миллер считал, что «Боян заменяет автору «Слова» музу эпических поэтов»[4]; мы не можем ни подтвердить, ни опровергнуть это предположение относительно автора «Слова»; но то, что для Валентина Сорокина Боян – поэтический символ, источник вдохновения для героических стихов, нам кажется очевидным.) При выпуске художественной литературы в СССР Главлит решал, каким стихам – с точки зрения идейного содержания – дать жизнь, а каким – лежать в столе или ходить по рукам в списках. Но помимо цензоров, у Валентина Сорокина были и другие высокопоставленные читатели – сотрудники органов КГБ. Ко времени написания стихотворения «Монолог гусляра» они несколько лет пытались склонить поэта к «сотрудничеству», но из этой затеи ничего не вышло[5]. Случаи, когда кандидат, намеченный к вербовке, «срывался с крючка», были, по признанию высокопоставленных сотрудников КГБ, исключительно редки – деятели культуры предпочитали не обострять отношений со всесильным ведомством. Народный артист РФ Лев Прыгунов утверждает: «…человек, который отказался содействовать и служить на КГБ, он зачеркивался. Это 100%. <…> Я был зачеркнут, я был вычеркнут. Меня даже не выпускали в Монголию…»[6]. Внимание КГБ к молодому поэту возникло после публикации в 1960-м году в газете «Челябинский рабочий» стихотворения «Я русский». (Через десять лет стихотворение будет напечатано в книге «Голубые перевалы» с названием «Я россиянин», с эпиграфом из Александра Прокофьева – «За вечную родину нашу, / За тёплый отеческий кров», с полностью измененной первой строфой и с существенной стилистической переработкой других строф, при этом общий пафос и смысл произведения сохранится. Дальнейшие переиздания стихотворения шли в этой редакции.) Процитируем начальную строфу стихотворения из газетного варианта: Я русский Эти стихи сразу же вызвали пристальное внимание КГБ, поскольку являлись демонстративным инакомыслием. К главному редактору «Челябинского рабочего» В.И. Дробышевскому пришли представители компетентных органов, а по отношению к автору начался многолетний прессинг со стороны органов госбезопасности. Хрущёвская «оттепель» хотя и стала временем возвращения репрессированных из лагерей и ссылок (домой, на Урал, вернулся, например, Борис Ручьев, один из поэтов, поддержавших творческое становление Валентина Сорокина), но не изменила государственной политики в национальном вопросе. Крупнейший исследователь состояния русского народа в ХХ веке А.И. Вдовин пишет: «…Власть в конце 50-х годов в очередной раз увлеклась утопическим проектом «окончательного решения национального вопроса», связывая его с форсированной ломкой национальных перегородок, стиранием национальных различий, с ассимилированием наций в советском обществе, иначе говоря, с денационализацией»[7]. Стихотворение, открыто декларирующее русскую позицию, лишенное каких-либо признаков «советскости» (в большевистском варианте), очевидно противостояло текущему «курсу партии» в национальном вопросе, который тогдашние обществоведы толковали следующим образом: «стратегическая линия рабочего класса и его партии… направлена на слияние всех наций, на преодоление национальных перегородок и различий», а в будущем «…все население Советского Союза будет представлять единую коммунистическую нацию». Мы же отметим в приведённой строфе центральную смысловую доминанту: «Легендами / И сказками повитый…» Именно эти строки являются отправной точкой авторской позиции – лирический герой «повит» легендами и сказками Древней Руси. Образное значение слова «повитый» в данном контексте: рождённый, вскормленный, воспитанный. («А мои ти Куряни свѣдоми къмети: подъ трубами повити, подъ шеломы възлелѣяны, конець копія въскръмлени», – говорится в «Слове…»[8].) При первом прочтении эти строки уходят на второй план, внимание читателя акцентировано на открытом публицистическом начале: «Я русский терпеливый человек…». (Вспомним, кстати, стихотворение Маргариты Алигер «Мы евреи», являющиеся главой её поэмы «Твоя победа». Впервые стихи были напечатаны в журнале «Знамя» в № 9 за 1945 год. Ключевая строфа: «...Разжигая печь и руки грея, / наскоро устраиваясь жить, / мать моя сказала: «Мы евреи. / Как ты смела это позабыть?»[9] Поэма переиздавалась позже отдельной книгой, в 1947 году вошла целиком в книгу «Избранное». Сравним: «Мы евреи» (т.е. личностное заслонено национальным) и «Я русский…» (личностное является выражением национального). Подробный разбор данных различий не является темой нашего исследования, но отметить их, на наш взгляд, уместно, т.к. поэт становится выразителем народных чаяний («эхом русского народа» – А. Пушкин) лишь в том случае, если помимо таланта и дара, у него есть способность к восприятию основных ценностных координат: ментальных, нравственных, религиозных и др.) В стихотворении «Я русский» автор есть строфа о противоборстве с иноплеменными захватчиками: «Меня палили бешеным огнем, / Меня душили / Жилистым арканом. / Меня кололи / Пикой и копьём / Разгневанные орды / Чингис-хана». Отметим, что молодой автор говорит голосом всего народа, ему известен исторический путь, и он является одновременно и личностью, и самим народом – сущностью неуничтожимой, несмотря на тяжкие испытания. Образ бесстрашного воина совершенно естественен: «Голодный, непричесанный, босой, / Лицом закаменев / Над Русью жалкой, / Я их сшибал оглоблей, / Стриг косой, / Я их лупил / Простой дубовой палкой». Показателен предлог над (Лицом закаменев / Над Русью жалкой): у героя есть способность возвышения и взгляда на огромное родовое пространство с высоты. Он обладает почти сказочным свойством сражаться с врагом простым оружием: «сшибал оглоблей», «стриг косой», «лупил простой дубовой палкой». И вот уже рассказ о современности, о ХХ веке: Я шел на шахты Безусловно, с точки зрения тогдашних идеологических подходов, это самое опасное место в стихотворении. Поэт пишет о времени сталинских репрессий, но как-то не «по-советски», без оков официального интернационализма, обвиняя врагов в русофобии («Иван, куда ты с грамотой лаптёжной?»). Речь идёт именно о русофобии: т. к. народ с развитой мифологией («легендами и сказками повитый»), по убеждению автора, не может быть малограмотным. Поэт с болью говорит о смерти своих наставников – полагаем, что речь тут идёт о Сергее Есенине (народная молва считала, что его убили), Павле Васильеве, Борисе Корнилове, Борисе Ручьёве и других репрессированных литераторах: «Завербовав предателей / На помощь, / Они моих / Наставников, вождей / Из пистолета / Убивали в полночь…» В этом стихотворении Валентин Сорокин за десятилетие до написания «Монолога гусляра» понимает роль поэта как вождя (ср.: «Я твой правнук, Бояне, / Местью венчанный князь».) Николай Страхов в работе «Ход нашей литературы, начиная от Ломоносова» говорил о том, что «Каждый писатель в той или другой мере, в той или другой форме, есть выразитель народного духа; вот та общая почва, на которой они растут. В одном сказалось одно, в другом другое, но корень общий. Народный дух – так назовем мы пока ту таинственную силу, от которой в глубочайшем корне зависят проявления человеческих душ»[10]. В стихотворении «Я русский» мы видим такое «поэтическое душевное движение». Оно выражено с удивительным для советских времен бесстрашием и с огромным личным чувством. Молодой поэт не пользуется эвфемизмами, не прикрывается «историческими ролями», он пытается говорить «голосом столетий» и от имени всего народа. Очевидно, что в стихотворении явлен не только народный дух, но и эпический талант большой силы, рожденный воспевать героев и их славу. Этот всё тот же воин-Боян, участник битв и сражений, а не только пристрастный летописец событий. «Первым и главным признаком того, что данный писатель не есть величина случайная и временная, является чувство пути»[11], — говорил А. Блок. Стихотворению «Я русский» предшествовало написанное годом раньше «Слово к России» (1959), в котором поэт также указывал на масштабность своего (слитого с народной судьбой) пути: Я твой сын, молодой, быстроокий, И снова – эпический размах поэтического пути – «По горам, по равнинам широким, / Жать, и сеять, и строить иду» (ср.: «Я шел по льдам, / По зарослям таёжным»), но на этот раз в стихах звучит интонация не воина, а молодого творца-созидателя. Можно ли сказать, что перед нами явлен «поэтический дневник человека периода строительства коммунизма, ворвавшегося в жизнь по-юношески резво»[12] (А. Макаров)? На наш взгляд, такая оценка будет не вполне корректной, поскольку и здесь в композиционном центре стихотворения мы слышим отзвук былинной древности – «я с тобой, как Добрыня, силён». Добрыня Никитич – второй по популярности после Ильи Муромца богатырь русского народного эпоса, которого иногда величают князем[13]. Он умён, образован отличается разнообразием дарований: ловок, отлично стреляет, плавает, поёт, играет на гуслях(!). Таким образом, мотив «местью венчанного князя», правнука Бояна, мы встречаем в самых ранних стихах поэта. «Поэт – сын гармонии; и ему дана какая-то роль в мировой культуре. Три дела возложены на него: во-первых, освободить звуки из родной безначальной стихии, в которой они пребывают; во-вторых, – привести эти звуки в гармонию, дать им форму; в третьих – внести эту гармонию во внешний мир», – писал А. Блок. «Пою о России» – заявка на готовность внести гармонию во внешний мир, причем по форме – это песнь лиро-эпическая, а не эстрадный шлягер, не бардовская песня, не частушка и не джазовый вокал. Название стихотворения – «Слово к России» – свидетельствует о личностной готовности автора говорить с родиной, имеющей бо́льшую историю, чем Россия советская (для «человека периода строительства коммунизма» было бы естественней дать название «Слово к Советскому Союзу», «Слово к РСФСР» и пр. См., например, стихи Владимира Харитонова, ставшие в 70-х популярной песней: «Заботится сердце, / Сердце волнуется, / Почтовый пакуется груз. / Мой адрес – / Не дом и не улица, / Мой адрес – / Советский Союз»; стихи Роберта Рождественского: «Ты – Советская страна, / Мой простор, моя весна. / Жизнь моя – моя Отчизна, / Ты свободна и сильна» и пр.). В стихотворении «Я русский» с читателем говорит «человек из народа» («Голодный, непричесанный, босой…»), в «Монологе гусляра» защитник Руси – это «местью венчанный князь», правнук Бояна, идущий на врага, как «Евпатий на хана». Воинский путь героя уже осенён славой («Так трубите же славу / Надо мной, журавли»), но она досталась ему в тяжких сражениях: «Я в крови, а не в росах – / От макушки до пят». Таким образом, «Монолог гусляра» – программное стихотворение, где поэт говорит о своём исключительном предназначении – быть эпическим певцом «Величавой Руси». Воспринимая творчество как битву за национальное самосознание, поэт неизбежно обрекает себя на трагическое мироощущение. В любом сражении неизбежны не только победы, но и потери, поражения. Стихотворение «У межи» (1965) впоследствии было посвящено памяти преподавателя Литинститута, критика Александра Макарова (1912-1967), который первым в центральной печати, в «Литературной газете», поддержал молодого поэта. Обучаясь на Высших литературных курсах, Валентин Сорокин посещал творческие семинары и бывал у Александра Макарова дома. В 1965 году, работая в журнале «Волга», поэт приезжал из Саратова навестить тяжелобольного Макарова. Оба понимали, что их встреча последняя. В стихотворении автор избегает прямого диалога с читателем, обращаясь преимущественно к собственному «я». Поэт предлагает читателю самому догадаться, что стихотворение написано по грустному поводу, посещению «межи» – границы между миром живых и мёртвых, между скорбью утрат и радостями жизни. Провидческий дар поэта и работа воображения нераздельны: Я стою, молчалив и спокоен, Союз «как» в строке «Как походом измученный воин», своего рода «маскировка», подготовка читателя к мысли, что перед нами именно воин, понимающий, что может погибнуть в любой миг. Но здесь, «у межи», он говорит себе, что душа его, несмотря на сражения и потери, «не растрачена». Это скорбь героя, воина: он – «молчалив и спокоен». Боль утраты переживается одномоментно и в грядущем, и в настоящем, в прошлом («я стою … над ручьем – символом быстро текущей жизни – у заросшей межи»). И, как часто бывает на пороге вечности, герою вдруг открывается картина мироздания, включающая стремительный калейдоскоп образов: Всё мне дорого: небо рябое, Пейзаж в стремительном движении («сумасшедшая пляска»), с яркими красками, с необычным ракурсом, точкой видения (сверху, с высоты), с оригинальным словарём, звукописью («небо рябое», «рябина и дрозд», «золотей зоревого») – свойственен лучшим лирическим стихам Валентина Сорокина. И следом, подготовленное этой тревожной картиной, звучит трагическое вопрошание: Что теряю, ищу я и значу, Воин эпохи поэтических междоусобиц задаёт сразу несколько вопросов, последний из которых можно считать риторическим: «Своему ль полководцу служу?» Здесь если и присутствует трагическое сомнение, то только в своих силах, и тогда следует обращение древнему славянскому обычаю – прикосновению к земле. (Об этом ритуале в стихотворении «Чаша судьбы» (1990) Валентин Сорокин скажет определённей и чётче: «В миг, когда и я теряю силы, / Если рядом нету никого, / Я касаюсь мысленно могилы / Прадеда и брата моего».) В стихотворении «У межи» прикосновение к земле тоже меняет психологическое состояние героя. Безмолвный мир заговорит языком скорби: И повеет печалью и мёдом, Но это скорбь всё-таки молодого, полного жизненных сил, героя. Даже сейчас, в отчаянную минуту он чувствует не только печаль, но и «мёд», сладость жизни. И воскликнет, словно предчувствуя грядущие испытания: Сторона моя, горы и реки! Здесь уже вся родина, включающая не только границы, но и внутреннее её пространство: читатель видит взором героя и радости обустроенного быта («Белый гусь у домашней воды»), и дикую природу («горы и реки»), и бескрайность человеческой души, горе которой может заслонить белый свет – «сторона моя…» Автор заглядывает за межу («Отчего же в одном человеке / Умещается столько беды?»), за границу видимого мира, и возвращается к «службе», к своему призванию. Его обязанность – хранить духовные границы родины. Лирическое движение души «гасится», отодвигается в сторону, и на первый план вновь выдвигается начало эпическое, воинское: Я не хуже других и не лучше, Так происходит возвращение к титанизму («закат… как шелом боевой для меня»), к собранности, к сдержанности самооценки («Я не хуже других и не лучше»), и даже к аскетизму («Без тебя не проживший и дня»). Стихотворение «У межи» – о личном служении, об отчаянии и потерях, о недолгих радостях и о множественных битвах. Наше прочтение трех стихотворений из огромного творческого наследия Валентина Сорокина показывает, насколько самостоятельным и исключительным был его творческий путь. Такому мироощущению поэта совершенно не способствовал «контекст эпохи». Со времен «оттепели», когда Сорокин начинает свой путь в литературе, героическое начало не востребовано ни критикой, ни обществом. Западная мысль второй половины ХХ века фактически отказывает героизму в реальном бытии. Диссидентствующая интеллигенция, которая с хрущевских времен являлась неформальным «законодателем мод» в культуре, так же отрицала героику, считая её выражением пошлости советского времени. Официальная государственная культура приветствовала и поощряла только конъюнктурную советскую героику («Коммунисты, вперёд!» А. Межирова, «Сентиментальный марш» Б. Окуджавы, где воспевались «комиссары в пыльных шлемах» и пр.). Что же касается российской истории до 1917 года, то она была «отделена» в общественном сознании от «новой эры», которая началась с прихода к власти большевиков. Из прошлого советская идеология и пропаганда произвольно выбирала героические символы (Александр Невский, Михаил Кутузов, адмирал Ушаков), которые эксплуатировала в своих нуждах в зависимости от текущих задач. Непрерывность русской истории, русского бытия, русского православия насильственно и целенаправленно разрушались в течение нескольких десятилетий, и нужен был большой природный талант, чтобы осмыслить эту трагическую разорванность, подняться над ней и соединить её в поэтическом слове. Валентин Сорокин смог это сделать. (Позднее он развернул идеи процитированных нами стихотворений в поэмах «Евпатий Коловрат», «Дмитрий Донской», «Красный волгарь», «Ляхи», «Бессмертный маршал» и др.) Отсутствие живого героического духа в поэтической картине времени – симптом серьезного нездоровья народной души. Валентин Сорокин хорошо это понимает: «И – проклят тот, / Кто жуткий день вчерашний / Упрячет в омузеенный гранит, / Кто русский дух / И русское бесстрашье / Не приумножит и не сохранит...»[14]. Без героического начала народ перестаёт быть хозяином своей судьбы и творцом своей истории. В 20-30-е гг. ХХ века в СССР физически была уничтожена целая группа русских национальных поэтов. Во времена хрущевской «оттепели» культурное управление осуществлялось уже не посредством прямых репрессий, а с помощью других, «мягких» механизмов. Бывший генерал КГБ Олег Калугин, например, заявлял: «Я утверждаю: 90 процентов советской интеллигенции работали на органы Госбезопасности»[15]. Генерал-лейтенант МВД СССР П.А. Судоплатов в своей книге воспоминаний рассказывает о том, что поэт Евгений Евтушенко после поездки на Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Финляндию в сопровождении подполковника Рябова «стал активным сторонником «новых коммунистических идей», которые проводил в жизнь Хрущев»[16]. Такой контроль «поэтического чувства» самым негативным образом отразился не только на творчестве Евтушенко, но и на всем развитии русской литературы второй половины ХХ века. Высший род словесности – поэзия – дрейфовал сторону политически ангажированной публицистики, образы которой (см. поэмы о Ленине Евгения Евтушенко «Казанский университет», Андрея Вознесенского «Лонжюмо», Роберта Рождественского «Двести десять шагов» и пр.) вживлялись в общественное сознание с помощью массированной государственной пропаганды, учебных программ, высоких тиражей и т.п. Судьба и творчество Валентина Сорокина уникальны тем, что поэт, не поддавшись ни диктату КГБ, ни искушению диссидентством (причин быть обиженным на государство у него было более, чем достаточно), сумел сохранить и развить свой дар эпического поэта, говорящего «голосом столетий». Об этой ноше героя недвусмысленно и прямо высказался молодой поэт Денис Секамов в стихотворении «Царь поэтов»(!), посвящённом Валентину Сорокину. Процитируем стихи: «На него ты смотришь – грозный царь, / Чья душа для битвы бурь открыта!» И далее: «Ты несешь печаль былых годов, / Боль несешь безвременно ушедших. / «Где твой меч?!» – ты повторяешь вновь, / Чтобы Слово закалялось крепче!»[17] Итак, образ «правнука Бояна», «местью венчанного князя», не только воплотился в творчестве Валентина Сорокина, но и обрел самостоятельную, независимую от автора, жизнь. Будем надеяться, что строки, прозвучавшие в финале стихотворении «Монолог гусляра» (Никогда не повянет / Наша с предками связь) станут заветом для молодых поэтов, работающих в русской героической традиции.
Литература: [1] Минералов Ю.И. История русской литературы: 90-е годы XX века: учебное пособие. М., Владос, 2004. – 224 с. [2] Петелин В.В. История русской литературы второй половины XX века. Том II. 1953-1993. М.: Центрполиграф, 2013. – 1680 с. [3] Сорокин В.В. Лирика: Стихотворения и поэмы. / Вс. ст. Б. Примерова. М., 1979. – 400 с. [4] Дмитриев Л. А. Боян // Энциклопедия «Слова о полку Игореве»: В 5 т. – СПб.: Дмитрий Буланин, 1995. Т. 1. А–В. – 1995. – С. 147–153. [5] Сорокин В.В. Обида и боль. Очерки, М., Лотос, 2002. – 456 с. [6] Дифирамб: Лев Прыгунов. 02 февраля 2014. http://echo.msk.ru/programs/dithyramb/1248668-echo/ [7] Вдовин А.И. Русские в ХХ веке. Трагедии и триумфы великого народа. М.: Вече, 2013. – 624 стр. [8] Слово о Плъку Игоревѣ, Игоря сына Святъславля, внука Ольгова // Энциклопедия "Слова о полку Игореве": В 5 т. — СПб.: Дмитрий Буланин, 1995. Т. 1. А—В. — 1995. — С. 11. [9] Алигер, М. Поэма «Твоя победа» (отрывок). http://archive.is/vL2Eq [10] Страхов Н.Н. Борьба с Западом. М.: Институт русской цивилизации, 2010. – 576 стр. [11] Блок, А. Поэзия, драмы, проза. ОЛМА Медиа Групп, 2001. – 799 с. [12] Макаров, А. Непокой молодости. (Эстафета поколений). Лит. газ., 1963, 21 мая. [13] Азбелев С. Н. Историзм былин и специфика фольклора. Л.: Наука, 1982. — С. 285—287. [14] Сорокин В.В. Купола Кремля. Стихотворения, поэма. М., У Никитских ворот, 2015. – 148 стр. [15] Калугин О. «Я утверждаю: 90 процентов советской интеллигенции работали на органы Госбезопасности». // Эхо России. Общественно-политический журнал. – 16 мая 2013. [16] Судоплатов П.А. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930-1950 годы. - М.: ОЛМА-ПРЕСС, 1997 г. [17] Секамов, Д. Неповторимая купина. // Наследник. Православный молодёжный журнал, 2010. http://www.naslednick.ru/articles/contest/contest_6558.html
|
|
СЛАВЯНСТВО |
|
Славянство - форум славянских культурГл. редактор Лидия Сычева Редактор Вячеслав Румянцев |
