Виктор БОЧЕНКОВ

2017 г.

Форум славянских культур

БИБЛИОТЕКА

Славянские организации и форумы

Родственные проекты:

НАРОДЫ:

◆ СЛАВЯНСТВО

ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:

БИБЛИОТЕКИ:

Баннеры:

Прочее:

Чешский диптих

1. Идущий за миражом

Православная церковь на Ольшанском кладбище в Праге.

Как-то раз по научной своей работе потребовалась мне в отделе газет Российской государственной библиотеки, которую по старой памяти и сейчас зовут «Ленинкой», подшивка «Биржевых ведомостей» за 1912 год. Я люблю этот зал в Химках, где ковровые дорожки приглушают шаги, где на тележке везёшь огромную кипу старых газет – летописей времени, где удобные столы, а по будням не так много людей. В первом январском номере бросился в глаза крупный заголовок: «Самый счастливый день жизни». Это оказалась анкета: известные люди – общественные деятели, ученые, писатели, художники, артисты, адвокаты – делились откровениями, когда и почему были счастливы. Каждое высказывание сопровождалось автографом, стоявшим внизу короткого рассказа. Портреты заняли бы много места, да и полиграфическая техника того времени не позволила бы их воспроизвести с должным качеством. Многие ответы были скучными, мол, это день, когда удается поспать. Поэт Сергей Городецкий просто заявил, что у него каждый день счастливый (ну прямо зависть берёт!). Я отложил свои библиографические поиски и стал читать увлекшую меня постороннюю страницу газеты.

Эта часть будет отступлением от чешской темы, но всё равно мы к ней вернёмся. Мне хочется привести несколько выписок.

Переводчица и поэт Татьяна Львовна Щепкина-Куперник ответила на вопрос о счастье витиевато и напыщенно, будто в самом деле перебирала в руках драгоценные камни:

– В длинном ожерелье наших дней чёрными агатами отмечаются дни скорби, жемчужинами – дни слез; но между ними таинственным светом мерцают дни счастья и играют всеми цветами радуги. Тут и сапфиры верности, и изумруды надежды, и бриллианты чистой любви, кровавые рубины страсти и лунные камни грёз, и переливающиеся опалы фантазий творчества. Много, много их… Но какой день самый счастливый? Все такие разные. Что было громадным счастьем для наивного подростка, о том едва вспомнит расцветшая девушка; то, что захватывало девушку жгучей радостью, вызовет лишь улыбку воспоминаний у взрослой женщины. Вспоминаются счастливые дни, когда-то далеко, когда первый раз увидела Италию, когда в первый раз услыхала Девятую симфонию Бетховена, потом – день первого литературного успеха… А иногда для бесконечно счастливого дня ничего не надо, никаких фактов: солнечный закат, запах цветов, ласка милых глаз – и этот день отмечен неизгладимо. Но все – и светлые и темные дни – равно благословенны: из них создается Жизнь.

Последнее слово редакция выделила разрядкой.

Герой Севастопольской обороны генерал Михаил Иванович Ботьянов вспоминал о юности:

– Я окончил морской корпус в 16 лет и был очень маленького роста, боялся, что если в Бозе почивший государь император Николай Павлович (в 1852-м) перед выпуском будет делать смотр, оставит меня на год. С одной стороны, желание было представляться государю, с другой – опасение… Высочайшего смотра не было, и я был произведен в офицеры юношей шестнадцати лет. Вот самый счастливый день в моей жизни.

Он не рассказал, как в октябре 1854-го, то есть спустя всего два года после самого счастливого своего дня, он, тогда мичман Ботьянов, с несколькими матросами бросился в загоревшийся после бомбардировок пороховой погреб на Малаховом кургане, они сумели потушить пожар. О многочисленных своих орденах он в опросе не упомянул... У робкого выпускника морского корпуса была долгая жизнь, вся связанная с ратной службой: через пятьдесят лет после Севастополя он поучаствовал и в Русско-Японской войне, а в отставку вышел только 1 января 1911 года.

Надежда Александровна Лохвицкая, более известная как Тэффи, шутила:

– Самый счастливый день моей жизни был тот, в который прорезался мой первый зуб. Это было довольно давно, и помню я обо всём этом довольно смутно, но одно осталось в моей памяти яркой звездой – это то полное удовлетворение и несомненность исполненного долга, которое я тогда испытала. Крестная мать подарила моей мамке золотой «на зубок», причем обе они друг друга поздравили. «Эге, – подумала я. – Очевидно, я рождена, чтобы приносить всему миру пользу и удовольствие». Впоследствии эта ерунда уже ни разу не пришла мне в голову. Потому и день этот считаю в своей жизни самым счастливым...

Аркадий Аверченко был в своем стиле. Высказался кратко, но с юмором.

– Мне сейчас 29 лет, и такой день наступит, вероятно, лет через пятнадцать; именно, когда кто-нибудь, оговорившись, назовёт меня вскользь «молодым человеком».

Что же, я сам сейчас в том возрасте, когда писатель надеялся ощутить наивысшее счастье. Как-то раз одна девчушка уступила мне место в метро, и, растерявшись, я не знал, присесть или попросить её вернуться... Я подошёл к полке, где стопками лежали тёмно-синие тома Большой Российской энциклопедии, нашел фамилию Аверченко. Память не обманула. Ему не было отмерено этих пятнадцати лет. Писатель умер в 1925-м в Праге.

Я отыскал его могилу на Ольшанском кладбище: серый обелиск с чёрным крестом наверху, двумя надписями кириллицей и латиницей. Он стоял на одной из аллей, отходящих от православной церквушки Успения. В Интернете встречалась мне фотография могилы, где рядом с обелиском высится берёза, теперь её нет, только пень торчит, да облетающие одуванчики вокруг. Была середина мая. У фундамента небольшого храма, на коричневой плитке, где между стыками пробивался наружу мох, стояло пять стеклянных литровых банок, обвязанных трёхцветными российскими ленточками, в них были яркие ирисы и пионы, а гвоздики лежали прямо на земле в одну линию, и тут же, рядом, на бетонной полосе вдоль стены из маленьких и плоских белых свечей, будто точек, выложено было по-русски «Одесса», в память о погибших во время пожара и бойни в Доме профсоюзов. Я был в Праге в середине мая 2014 года. Мне показалось, что это свечи для каких-то радостных торжеств, вроде Нового года, в них парафин заключен в тоненькую и плоскую, как маленькая шайба, жестяную баночку: зажигаешь, и словно у тебя озерцо на столе, с огоньком в центре. Аверченко, уроженец Севастополя, лежал в нескольких шагах от «Одессы»... На Ольшанке обрели последний покой и русские, и украинцы, и белорусы, солдаты Российской освободительной армии («власовцы»), Украинской Галицкой армии, Белой армии, Советской армии (у многих на памятнике дата смерти: 9 мая 1945 года). Все они тут рядом. Над всеми одна одинаковая тишина.

Гашек знал Аверченко. Дома я отыскал на книжных полках советское издание избранных рассказов Гашека, у меня оказалась книжка из серии «Классики и современники». Когда-то она была популярной, несмотря на мягкую обложку и переплёт, который держался только на клею. Неосторожно развернёшь по середине, она и рассыпалась. Там сразу встретил фамилию Аверченко в самом последнем фельетоне «Генуэзская конференция и “народни листы”», потом, перевернув несколько страниц к началу книги, в другом, «Идиллия винного погребка». В обоих случаях высмеивались слухи о его зверском убийстве большевиками.

Когда я шёл по асфальтовой ленте к Успенскому храму, две девушки спросили меня по-английски, где могила Кафки. Я ответил, что не понимаю. Штампованное, как пивная пробка, «донт эндестенд». Обмен обычными улыбками – благодарность и извинение. Когда они уже отошли шага два, я обернулся и переспросил, не говорят ли они по-французски. «Парле ву франсэ» тоже всякий поймёт. Оказалось, они француженки и есть.

Мы живём в странное время, когда чужое и пришлое предпочитается родному. И я мог бы не воспользоваться знанием языка, и они посчитали бы, что пытаться заговорить с кем-нибудь на своём французском за пределами Франции бесполезно. Чтобы объяснить, где Кафка, пришлось достать блокнот и рисовать: вот, выходите через ворота на улицу, где мелькнул трамвай, налево вдоль кладбищенской стены до самого конца, потом ещё налево, там будет станция метро и синагога, нужно пройти воротами на еврейское кладбище, от этой части, где мы находимся, его отделяет глухая стена, и там, перед синагогой, увидите указатель в виде стрелки с надписью «D-r Kafka, 500 m». Ну а там уж всё просто, главное не пройти мимо и читать надписи на памятниках…

Мы стояли и смеялись. Подлинное назначение человека – делиться и отдавать. Для этого им требовалось с чужого языка перейти на свой родной и больше ему довериться, а мне – остановиться, обернуться, переспросить… Я не знаю, как бы сам ответил на вопрос о самом счастливом дне. Может, всякий день счастливый, когда люди, не зная языка, находят способ понять друг друга. Когда они стремятся к этому пониманию. Это очень хрупкая вещь, человеческое понимание, потому что требует обоюдных усилий. А ведь мы могли разойтись, так и не отыскав его…

< Назад

Вернуться к оглавлению

Вперёд >