Виктор БОЧЕНКОВ

2017 г.

Форум славянских культур

БИБЛИОТЕКА

Славянские организации и форумы

Родственные проекты:

НАРОДЫ:

◆ СЛАВЯНСТВО

ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:

БИБЛИОТЕКИ:

Баннеры:

Прочее:

Чешский диптих

1. Идущий за миражом

Вид на Прагу.

В книге калужского писателя Андрея Убогого «Дороги и сны» прочёл очерк «Город» о Праге. Я, по правде сказать, слежу за его рассказами о путешествиях. Мне нравится, как умеет он раскрыть самый расхожий туристический маршрут, увидев необычное в самых обычных дорогах. Обратись в любое турагентство, и проедешь по тем же местам, но в том-то и суть, чтобы в самом повторяемом увидеть неповторимое. Дорогу надо прожить в себе, она также неповторима, как и сам идущий. Наверное, в этом отчасти секрет…

Но меня привлекли некоторые мысли в «Городе».

Я бы тоже ждал от Праги встреч с Гашеком. И ошибся бы также, как Андрей Убогий. Выпишу несколько строк.

«В каком-то смысле мы ехали в Прагу на встречу с Гашеком и его Швейком – на встречу с действительно чешским национальным писателем и порожденным им национальным героем. Величие Швейка – в его архетипичности, в том, что он стоит в одном ряду и с нашим Иванушкой-дурачком, и с французским Жаком-простаком, и с Ходжой Насреддином, то есть в ряду образов-мифов, в ряду выразителей национальных идей.

И кого же мы встретили в Праге? Нет, вовсе не Швейк и не Гашек, с их круглыми лицами, с трубочками в углу рта, с их наивно-остолбенелыми взглядами посмотрели на нас с пивных кружек, с футболок, с витрин ресторанов, с фасадов домов и с афиш, с бутылок и с пластиковых пакетов.

Со всех тех мест, где только возможно поместить портрет – на нас был уставлен скорбный взгляд Франца Кафки. Казалось, что кафкианский дух захватил, оккупировал Прагу и что нам, как от наваждения, некуда скрыться от этих семитских пронзительных глаз. А вот Швейка с Гашеком практически не было, если не считать ресторана “У чаши” да нескольких сувенирных лавчонок. Несомненно, что Кафка одолел Гашека – по крайней мере, в отношении “public relations”, то есть рекламной раскрученности одного из лидеров модернисткой литературы ХХ века».

Прагу представляет именно Кафка, вовсе не писавший по-чешски, что особенно кажется досадным и несправедливым. «Прочитав всего Кафку, можно так и не понять, в какой стране, в каком городе жил этот писатель; безликая интернациональность текста есть характерная черта модернистской литературы вообще».

Да, да, так. Я не возражу.

Только… можем ли назвать националистом Гашека? И в какой мере, если да? Швейк-то – это Швейк. У него своя жизнь… Какие бы параллели ни обнаруживались между этим образом и создавшим его автором, это не альтер-эго его. Между тем уже за юношескими скитаниями Гашека, за его анархизмом не выступает ли, как размытая пока и бесформенная тень неведомого чудовища, космополитичный призрак. Границ – нет. Власти (по крайней мере, буржуйской) – нет. Бога – нет. Формула трех гашековских отрицаний.

Но как мог интернационалист написать глубоко национальное произведение?

Гашековский национализм в «Швейке» – это отрицание умирающей Австрийской империи, интернациональной по своей сути. И потому обречённой на распад и смерть. Гашековский национализм подпитывается становлением независимой родины, при этом всём писатель остро ощущает социальное и политическое расслоение, в том числе среди оказавшихся в России чешских солдат. Поэтому особенно востребованным оказался положительный и яркий национальный характер, выражающий всё лучшее, что есть в народе. Швейк в первую очередь, и прежде всего, – чех. Самый простой, самый обычный. Россию он не мыслит единым национальным государством.

Всё возвращается моя память к одному его фельетону, написанному по-русски, «Трагедия одного попа». Начало там такое: жил-был в Уфимской губернии поп Николай Петрович Гуляев. «Это был истинно русский человек, который в старое время за неимением евреев в его селе ездил на погромы в Самару и Воронеж». Конечно, «истинно русскому» человеку и заняться больше нечем. После разгона Учредительного собрания батюшка получает телеграмму с требованием молиться за Колчака и сходит с ума, попадая в психиатрическую клинику, разумеется, в палату №6. Гашек не знает и не чувствует русской жизни, русской смуты и русской боли. Русский, значит, обязательно погромщик. Поп, значит, обязательно враг. У Гашека всегда всё ясно. Ярлык на ярлыке. Плакатные тона. Но вот о чём я спрашиваю себя: если б Швейк всё-таки дошёл до Бугульмы, как бы выглядели русские, какой образ России предстал бы нам? Кажется, впрочем, что бравый солдат не полез бы в политику. Швейк оказался бы в Чехословацком легионе, а не в помощниках у советского комиссара, и продирался бы дальше, на Дальний Восток. Революция прошла бы мимо него. Но Россия бы не прошла. Я думаю, она была бы такой же взвихренной, как и в «Бугульминских рассказах». Там всё-таки есть попытка выразить дух происходящего.

Как известно, замысел сдать Швейка в русский плен не осуществился из-за смерти писателя.

Вернувшись в Чехию, Гашек поселился не в Праге, а в маленьком городке Липнице, где и писал «Швейка», где умер и похоронен. На работу ему было отведено всего-то два года жизни. Удивительно, как успел он только написать свой главный роман. Обычно умалчивается, почему он так мало прожил.

В одной из его биографий я встретил упоминание о болезни почек. В другой указано было воспаление лёгких как причина смерти. На деле всё сложней и проще: Гашек пил. Склонность к алкоголю была наследственной, от этого умер и его отец. Тут очередная (случайная или неслучайная – как хотите) параллель со всё тем же мельниковским Гришей, у которого родитель «возле кабака жизнь скончал», как помним. Он не напивался до беспамятства, но пил регулярно, сильно растолстел от пива, в результате посадил и почки, и лёгкие. Сказался, безусловно, и перенесённый тиф, другие болезни, да и сам образ жизни в целом. Гашек жил как перелётная птица.

Стихия мегаполиса определяет свои символы, и космополитичный Кафка с легкостью размещается на майках, кружках, витринах. Он не несёт «национальных» смыслов. Но играть роль туристической мишуры – ещё более незавидная судьба.

< Назад

Вернуться к оглавлению

Вперёд >