Виктор БОЧЕНКОВ

2017 г.

Форум славянских культур

БИБЛИОТЕКА

Славянские организации и форумы

Родственные проекты:

НАРОДЫ:

◆ СЛАВЯНСТВО

ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:

БИБЛИОТЕКИ:

Баннеры:

Прочее:

Чешский диптих

1. Идущий за миражом

Швейк. Рисунок Йозефа Лады.

Дом Нижарадзе повидал всякое, что и говорить. Я узнал, что тут было общежитие, потом, как сказала работница музея, провожавшая меня и других посетителей, тут пирожки пекли, еду готовили. Это называлось артель «Пищевик». И пивной завод был, в подвале хранили бочки. Только в 1966 году открыли музей. Он гостеприимен и рад всякому. Ухожу, но остаётся уйма времени, чтобы погулять по городу. Обратный поезд на Москву прибывает из Уфы в Бугульму глубокой ночью.

Зачем я приехал, всё-таки? Я искал, во-первых, сопричастности с самим человеком, чью книгу прочёл очень давно, куда он вложил всю судьбу, весь опыт жизни и наблюдений, прочёл, быть может, раньше того возраста, когда она открывается во всём богатстве смыслов, во всей сложности. Но что такое сложность? В Швейке – это его простота. В нём притягивает неподдельная, искренняя способность сострадать, его отзывчивость, и порой думаешь (по крайней мере, я ловил себя на такой мысли): ведь это во всей книге единственный нормальный персонаж. Это моё путешествие, оно ещё из жажды сопричастности со временем, уже далёким, мятежным и суровым, горьким, как дым пожара, и тревожным. Это всё было в моей стране: смута, чужие люди, которые едут на Дальний Восток в эшелоне с таким же чёрным паровозом, который стоит за бугульминским вокзалом, только без красной родинки-звезды впереди, как музейный экспонат, как ископаемое животное, была война и беспрестанное человеческое кочевье. Да, это тоже моё время, и я мог бы родиться именно тогда, а не полстолетия спустя, далеко-далеко от заснеженных этих перелесков, увиденных в окошко вагона… Я должен и хочу чувствовать связь времён. Я должен постичь суть этого прошлого. Я хочу обернуться. Я должен. Потому что это прошлое – моё. Там было братоубийство и ненависть, унижение и мерзость, там было искание всеобщего счастья, ослепительная идея, обольщение мыслью о рае на земле (да где ж ему ещё-то быть?), и я никому не хочу отдавать времена моих прадедов, с которыми кровно связан.

Я выхожу на площадь, где стоит на гранитном постаменте запорошенный снегом Ленин в каменном пальто, потом к мемориалу Великой отечественной войны. Где их нет? Россия всегда воевала. Вечный огонь, взлетающий в небо самолёт с двумя пропеллерами и надписью «Колхозник», танк. Плотная стена суровых елей и голых деревьев позади навевают что-то суровое и холодное. Людей немного. Проносятся и поворачивают за угол машины. Красные звёзды на постаменте танка, под крыльями самолёта, точно кляксы на сером полотне однообразного городского пейзажа. Зябко и сыро. Я выхожу к бугульминскому драматическому театру. Старое здание из потемневшего красного кирпича, городской старожил. Белые полуколонны портика.

Касса напротив, через дорогу. Спрашиваю билеты и слышу в ответ, что труппа на гастролях. Значит, скоротать время не получится. Иду куда глаза глядят. Безлюдный старый парк, ели вперемешку с берёзами. Где-то вверху каркают вороны. Аллейка выводит меня к невысокому белому обелиску, покрытому снежной шапкой. Читаю табличку с красной звездой вверху: «Здесь похоронены члены Ревштаба г. Бугульмы Петровская Екатерина Поликарповна, Просвиркин Степан Семёнович и неизвестный матрос, расстрелянные белогвардейцами в июле 1918 г.» Оказывается, это могила.

Что же, надо возвращаться на вокзал, в тепло. Направляюсь снова к бывшей военной комендатуре, а от неё выхожу к рынку – рядам неказистых навесов, под которыми друг на друге лежат серые мешки и стоит терпкий запах комбикорма. Здесь можно поймать такси.

Я ненавижу пешеходные улицы, которые стали появляться во многих городах. Выложенные брусчаткой «а ля до революции», пестрящие разноцветными магазинными вывесками, будто лоскутное одеяло, витринами, рекламными афишами, гирляндочками и бегущими огнями, со множеством памятников и памятничков – зачастую в человеческий рост, бездарных, они – большой, единый монумент отечественному обывательству. Таков Старый Арбат в Москве. Сувенирный рынок, где запанибратски можно подержать за руку бронзового Окуджаву или Пушкина с Натали, сфотографироваться с ними в обнимку. Такова Кировка в Челябинске. Сел на лавочку, где отдыхает Александр Сергеевич с цилиндром на голове, положил поэту руку на плечо – всё, «и с Пушкиным на дружеской ноге». А дальше, там бренькает что-то под гитарку Розенбаум в штурмовых ботинках (бравый солдат, только не Швейк). Потом – неизвестный умелец (бажовский Данила-мастер или лесковский Левша) сидит на берёзовом пеньке, положив руку с лупой на табуретку с высокими ножками, которая служит ему рабочим столиком, а другой в затылке чешет… И тот, и другой, и третий – не памятники, а только набор тяжеловесных побрякушек, бижутерия для городских улиц. Знаменитость опускается до тебя. Театральная улица в Калуге тоже начинается с памятника… мешку денег. Это какой-то банк учудил. Смотришь, и не понимаешь, что это: то ли безголовый пингвин, то ли куча дерьма. Потом, шаркая подошвами по брусчатке, встречаешь Циолковского с велосипедом, задравшего вверх бородатую голову. И не памятник это великому учёному, а только место, где можно «сфоткаться», атрибут улицы, вроде крючка для пальто в гардеробе.

Но Швейк на бугульминском перроне такого впечатления не произвёл.

Маленький человечек в гимнастёрке с кармашками, с ранцем за спиной, в огромной кепке с козырьком, сидящей на больших ушах, он стоял возле такого же бронзового столба, раскрашенного зеброй в чёрные и белые полосы. Одна стрелка на столбе показывает на Уфу. Две другие уставились острыми концами в обратную сторону, на Москву и Прагу. Конечно, солдат глядит в направлении родины. Но ехать предстоит в Уфу. Нет в нём ничего бравого. Маленький человечек, похожий на постаревшего школьника. Между мной, уезжающим, и им возникло некое родство. Будто мы оба потерялись где-то.

Так жалко его стало, этого Швейка.

На перроне показалась ещё одна фигура. То была сутулая женщина в плотном пальто с сумкой и палкой. Она громко бормотала что-то себе под нос, и я решил: сумасшедшая бомжиха. Медленно пошёл в сторону Праги. А женщина остановилась у памятника, продолжая говорить с собой. Потом звонко полоснула Швейка палкой по голове.

Образы Бугульмы сложились двоякими: героика и беда. Когда гулял по городу, на какой-то пятиэтажке бросились в глаза синие буквы: «Хочешь бросить пить? Но не получается?», и ниже красными: «Звони». Это был огромный квадратный плакат. В самом низу тянулась жёлтая, совсем блёклая строчка цифр мобильного телефона. Похожие объявления часто попадались, пока я гулял у вокзала. Я легко их узнавал, не успевая прочесть. Их особенность – примитивность. Обычный лист бумаги клеится на картон или фанерку, которую прилаживают проволокой или шпагатом, завязав на детский узелок, похожий на бабочку, к парковой берёзке или липе, к столбу, к забору, к железным трубам дорожных знаков, к низкому штакетнику, означающему границу палисадника. Тебе предлагают огромную помощь, но почему-то так по-нищенски. То ли я читал где-то, то ли от кого-то слышал, что эти объявления – наживка: человека направляют в некий лагерь где-нибудь в глуши, отбирают документы и заставляют работать, мол, это способ лечения, перемена образа жизни, что-то вроде советских лечебно-трудовых профилакториев. А на деле – рабство. Хочешь верь, хочешь нет. Человек моего времени разучился верить и в доброту, и в бескорыстность. По крайней мере, в крупных городах. Так же, как этот Швейк, получишь палкой по голове.

< Назад

Вернуться к оглавлению

Вперёд >